Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

пыли и гладкий. В коридоре он тоже был гладкий, но не весь. Посередине, во всю длину, шла полоса шириной в два шага. Стёртая. Камень в ней был чуть ниже, чем по краям, на палец, может, меньше, и блестел под светом иначе, мягче. Так блестят ступени старой лестницы в подъезде, стёртые посередине до ямок.

Я наклонился и провёл по краю полосы пальцами. Край был плавный, без ступеньки, и сделали его ноги.

Сколько надо ходить по такому камню, чтобы стереть его на палец, я не знал. Этот камень двенадцать веков стоял в лесу, не дал ни одного шва и ни одной трещины, кроме той, что снаружи. А ногами его стёрли. Каждое утро, туда и обратно, сменами. Годами. Веками, наверно.

На нашем старом заводе у проходной была такая же ступенька. Бетонная, у турникета, стёртая посередине так, что в ней после дождя стояла лужа. Её стёрли мы, все, кто ходил на смену, десятки лет до меня и сколько-то при мне. Я эту лужу перешагивал каждое утро и материл.

Сзади подошёл Стас.

– Ты чего?

– Пол стёрт.

Стас посмотрел, присел, потрогал и долго молчал.

– Ходили. На работу ходили.

– Ходили.

Он встал и пошёл по полосе, прямо по стёртому, посередине, и я пошёл за ним.

По обе стороны коридора были двери. Три слева, две справа, как на плане. Каждая с рамкой, каждая без ручки и щели, каждая с углублением на высоте груди. Только меньше входной, в один рост с небольшим. Полоса на полу у каждой двери уходила к ней языком, короче, мельче, и у последней слева язык был почти до самой двери, глубокий.

Стас кивнул на неё.

– Сюда ходили чаще всего.

– По плану что тут?

Стас открыл тетрадь и сверился.

– Подпись короткая. Одно слово. Первую букву знаю, это как наша ка. Дальше не знаю.

Я смотрел на углубление в двери и думал, что знаю, что сейчас сделаю, и знаю, что Стасу это не понравится.

– Стас. Сначала проверим.

– Что проверим?

– Закрывается ли она изнутри. И открывается ли. На маленькой. Чтоб знать, что с входной будет.

Стас понял погодя. Когда понял, лицо у него стало Славиково, когда тот видит в ведомости лишний ноль.

– Ты, значит, залезешь, закроешься и посмотришь, откроется ли.

– Я.

– Ты сегодня утром у чаши сказал, что если с тем, кто положит руку, что-то будет, останусь я, который читает контуры. Сказал?

– Сказал.

– А сам лезешь в каменный шкаф, который двенадцать веков не открывали, и хочешь, чтоб он за тобой закрылся.

– Изнутри углубление есть. У входной было. Тут тоже будет.

– А если нет?

– Тогда ты положишь руку снаружи. У тебя тоже гасло.

Стас долго смотрел на меня, и я выдержал. Он был прав, и я был прав, и если по-честному, то проверять это надо было, и проверять надо было кому-то одному, и этот один не должен был быть тем, кто потом снимет контур.

– Ладно. Только я считаю. Вслух. И если до ста не откроется, я кладу руку и вытаскиваю тебя за шиворот. И Гере скажу. И Славику скажу. Всё скажу.

– Договорились.

Я положил ладонь в углубление. Дверь пошла в стену, так же тихо, как входная, только быстрее, и за ней загорелся свет.

Комната была маленькая. Шагов пять на четыре. Посередине стол, каменный, по пояс, из пола, без ножек, и вдоль стола две скамьи. В стене напротив двери полки, неглубокие, тоже каменные, в два ряда. На крайней правой полке стояли чашки.

Пять штук, в ряд. Простые, без ручек, глиняные, серые, с тёмной каймой по краю. Одна стояла отдельно, на столе, у края, и на дне её я увидел тёмный круг, сухой, засохший. Такой остаётся в кружке, если бросить недопитый чай на ночь.

А на стене, справа от двери, на каменном крючке висела одежда.

Я не сразу понял, что это одежда. Серое, длинное, висело складками от крючка почти до пола и было того же цвета, что пыль, и я подумал сначала, что это пыль и есть, налипла на стену. Потом увидел рукав. Рукав, обшлаг, и на обшлаге, рядком, три маленькие пуговицы, тёмные, металлические.

Куртка. Длинная, до колена, рабочая, по виду грубая. Человеческая. Под мою руку рукав, под моё плечо.

Стас за порогом молчал. Он тоже смотрел на куртку.

Я вошёл, сам не помню, как, и встал перед ней. Потом поднял руку и тронул рукав. Двумя пальцами, легко, за обшлаг.

Рукав рассыпался.

Без звука. Ткань ушла вниз, в пыль, сразу, вся, от моих пальцев до крючка, и куртка села на пол серым холмиком, и над холмиком поднялось облачко, медленно, в свете с потолка. На крючке осталась петля, тонкая, тёмная, и на полу, в пыли, лежали пуговицы. Три.

Я стоял и смотрел на пустой крючок.

Про людей мне говорили с первого месяца. Эльф сказал: их нет, давно. Тамми сидел снаружи у костра и не шёл в ворота. Ушли, говорили все, разом, все. Я слышал это столько раз, что слово перестало что-то значить, стало просто словом про давнее, про чужое.

А тут человек пришёл утром на работу. Повесил куртку на крючок, налил себе чего-то в чашку, не допил. И ушёл. И куртку оставил.

Я наклонился и собрал пуговицы. Холодные, тяжёлые для своего размера, с дыркой посередине, сквозной, и с узором по краю, мелким, который я без лупы не разглядел. Положил их в карман, в нагрудный, и застегнул его.

Стас позвал из-за порога, тихо:

– Тём.

– Всё нормально.

– Пуговицы?

– Пуговицы. Ларни покажу.

Стас кивнул. Помолчал.

– Я считаю.

Я нашёл