Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

углубление с внутренней стороны. Оно было на том же месте, что у входной, на высоте груди, справа от проёма. Я встал перед ним и посмотрел на Стаса. Стас стоял в коридоре, на стёртой полосе, и держал тетрадь двумя руками, у груди.

Я положил ладонь.

Дверь вышла из стены и пошла поперёк проёма, справа налево. Стас уходил за ней, сначала его плечо, потом лицо, потом половина лица, глаз, и я видел, что он уже считает, губами.

Дверь встала. Свет в комнате горел.

Тихо стало так, что я услышал свою кровь в ушах. Ничего, никакого звука, ни Стасова счёта, ни коридора, ни улицы. Голову в бочку с водой окунёшь, и то слышнее. Я стоял один в каменной комнате с пятью чашками, с холмиком пыли на полу, с пустым крючком, и думал почему-то о том, что тот, кто тут оставил куртку, наверно, тоже стоял тут один и тоже слышал эту тишину.

Я досчитал до десяти. Потом положил ладонь в углубление ещё раз.

Дверь ушла в стену. Стас стоял на том же месте, с тетрадью, и губы у него ещё шевелились.

– Двадцать два. Тём, ты двадцать два вдоха там был. Я думал, ты там помер.

– Я до десяти считал.

– Ты медленно считаешь. – Стас был злой и весёлый сразу. – Ты всё медленно считаешь, кроме денег.

Он вошёл в комнату, обошёл стол, посмотрел на чашки, на холмик, на крючок. Положил ладонь на углубление изнутри, подержал и не стал ничего делать. Потом повернулся ко мне.

– Работает. Изнутри открывается. Закрываться сама не закрывается, пока не попросишь. Всё. Больше так не делай.

– Не буду.

– Будешь. Ты всегда так делаешь. Но я Славику всё равно скажу.

Гера окликнул нас, когда мы уже были на середине коридора, и голос у него с порога шёл по камню гулко, далеко.

– Тём! Вы там живые?

– Живые!

– Гоша голову поднял! Как свет загорелся, так и поднял. Смотрит сюда. С башни. Не спит.

Стас посмотрел на меня.

– Учуял. Жилу. Дом проснулся, тянет из неё, а Гоша чует. Я так думаю.

– А может, просто проснулся.

– Может, – сказал Стас. – А может, нет.

Я крикнул Гере, чтоб смотрел, и если Гоша полетит сюда, звал. Гера крикнул, что Гоша уже лёг обратно, но смотрит, и что солнце скоро на полдень, и Тамми там один.

Про Тамми я помнил. С утра договорились, что к полудню кто-нибудь выйдет к лагерю, покажется, чтоб Тамми не пошёл нас искать. В ворота он не пойдёт, это я знал. Но я видел его лицо, когда мы уходили, и не хотел, чтобы он стоял у проёма в стене до вечера и считал вдохи.

И ещё я думал, что ему говорить. Что он спросит, когда мы вернёмся. Он не видел дома и не знал про дверь, но он видел, как мы ходили вчера, и видел, как мы вернулись. А дверь, которая открылась под человеческой рукой, это то, чего тут, похоже, двенадцать веков не видел никто. В Глухой дворфы пробовали стену кайлом. Здесь вокруг дома полоса, на которую не ходит зверь. Если про это узнают в Копани, узнают и дальше, и я не знал, кто тогда придёт к нам в долину и с чем. С арбалетами к нам уже приходили. Мне хватило.

Решать это было не сейчас. Я отложил.

Коридор кончался впереди, шагах в тридцати, и чем ближе к концу, тем меньше было света. Плиты над нами горели белым. Последние две не горели совсем.

Под ними было серо, как в сумерках, и холодно. Я почувствовал холод раньше, чем дошёл: тепло передней кончилось, по ногам потянуло, и дыхание пошло паром. Я натянул рукавицы. Стас пошёл тише.

На потолке, между тёмными плитами, шла трещина. Та же, что снаружи, волосяная, только здесь она была шире, в палец, и рваная по краям. Снаружи она шла снизу вверх, по стене, а здесь продолжалась поперёк потолка, от левой стены к правой, и под ней на полу лежала горка серой крошки. Камень. С потолка. Немного, в две пригоршни, и поверх крошки, тонко, иней.

Стас тронул меня за рукав и показал на стены.

Стены под трещиной были белые от инея. Иней шёл полосой, вниз, от потолка к полу, мелкий, сухой, и в нём, на левой стене, блестел свет из коридора.

– Крыша. Снаружи кровля чуть осела. Ты сам видел.

– Видел. Думал, просто осела.

Плиты над трещиной не горели. Я поднял руку к одной из них, к тёмной: на ней тоже лежал иней, и сквозь иней было видно, что плита треснула наискось, через угол.

– Сломалась. Свет сломался. Двенадцать веков горел и сломался.

– Может, и не горел. Может, загорелся сейчас. Когда мы вошли.

Стас ничего не ответил.

Конец коридора упирался в дверь. Большую, в два роста, почти как входная, во всю ширину коридора, и тоже без ручки, тоже с рамкой. И на ней тоже над рамкой шла строка. Короче, чем над входом. Стас поднял голову, посмотрел, открыл тетрадь и сверился.

– То слово. Первое. Над входом, на плане над большим и тут. Три раза.

Углубление было на своём месте, справа. Иней лежал и в нём, по краю, тонкой каймой. Я снял рукавицу. Стас за спиной ничего не сказал.

Ладонь легла в холод. Иней растаял под ней и потёк по запястью в рукав.

Дверь пошла.

Тихо, как все. Палец, два пальца, ладонь. Из щели сразу ударило холодом, настоящим, уличным, и запахом снега, и ещё чем-то: сыростью, камнем, гнилым деревом. Света за дверью не было. Там было темно, совсем, и свет из коридора падал в щель узкой полосой и ничего в ней не показывал, кроме пола, белого от снега.

На ладони дверь встала.