Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

когда он протянул, и подержал: тепло шло изнутри, слабое, сухое, как от кирпича, на котором днём лежало солнце. Вокруг был лёд, ил, сырой камень, мороз из дыры над головой. Бруски в ящике, той же формы, из того же металла, были холодные. Я сходил и потрогал.

– Двенадцать веков, – выговорил Гера. – Подо льдом. И тёплая.

– Контур. – Стас дышал на неё, грел, хотя греть было незачем. – Живой. Хоть и драный. Не весь, значит, стёрли.

Я вернул ему вещь. Он взял её осторожно, за толстый конец, острым от себя: у незнакомого инструмента сначала ищут, где рабочая сторона. Повернул к свету. Тонкие линии шли по телу снизу доверху, одна в другой, и поперёк всех, наискось, лежала царапина. У острого конца вмятина, и там линии рвались, в двух местах, коротко, на ноготь.

Стас достал лупу и долго смотрел на эти два места.

– Тут насквозь. Все слои. А тут только верхний. Тём, если б знать, куда они шли, можно было б дорисовать.

– Можно было б.

– Только я не знаю, куда шли.

Гера тем временем снова присел у льда, где лежала вещь, и тюкал его ломиком, коротко, осторожно, отколупывая по кусочку. Под стеллажом, там, где тот стоял на плите, лёд был толще, мутнее, и в нём, вмёрзшие, темнели обломки ящика, черепки, бруски.

– Ещё один. Тём. Тут ещё один такой.

Второй лежал глубже, у самой плиты, и его плитой и придавило. Гера выколол его долго, со всех сторон, и вынул вместе с куском льда, и лёд на ладони у него таял и капал. Вещь была той же формы, с теми же линиями по телу, только толстый конец у неё был сплющен, как гвоздь под молотком, а линии на сплющенном месте стёрлись совсем, до гладкого. Ближе к острому концу они оставались целые. От неё пахло тиной и стоялой водой, как от дна старой бочки. Поперёк этих, у острия, ни царапины, ни вмятины.

Стас забрал её у Геры и уложил на верстак, бок о бок с первой.

– У одной зад целый, перед драный. У второй перед целый, зад драный. Тём. Ты понимаешь?

Я понимал. Две битые вещи, каждая по-своему, и если положить их рядом и списать с каждой то, что уцелело, может, и выйдет одна целая. На бумаге.

– Как со съёмником. С ржавым. Ты тогда тоже по кускам снимал.

– С ржавым у меня неделя ушла. На одном. Тут два, и тут слоёв в десять раз больше. – Стас потрогал вторую пальцем. – Холодная. Эта холодная, Тём.

Я потрогал. Холодная.

– И не из ящика, – добавил Стас. – В ящике гнездо пустое одно, а их две. Значит, был у них ещё ящик. Или кто-то свою принёс и бросил тут, рядом с первой.

Пробовать Стас начал сам, и никто его не уговаривал и не отговаривал.

Он положил первую, тёплую, на ладонь, подержал, потом взял за толстый конец, острым вниз, и подошёл к верстаку. Столешница там, у дальней стены, была сухая, без ила, серая от пыли. Стас смахнул пыль рукавом, и под ней открылся камень, белый, гладкий.

– Что делать будешь? – спросил Гера.

– Не знаю. – Стас смотрел на острый конец. – Им что-то делали. По камню, по железу. Острым. Как чертилкой. Попробую черту.

Он поставил острый конец на камень и повёл. Медленно, на себя, на ладонь длиной.

Ничего не случилось. Остриё прошло по камню и даже следа не оставило: ни царапины, ни пыли. Стас повёл ещё раз, сильнее. Ничего.

– Чертилка из неё так себе. – Гера почесал бровь.

Стас промолчал. Остриё, камень, снова остриё, и на скулах у него ходили желваки. Потом он закрыл глаза.

Думал он, я знал, всё о том же. С осени, каждый вечер, на заводе, после смены, Стас садился на корточки над обрезком стали и вёл пальцем по воздуху, пытаясь положить контур рукой, и каждый вечер у него не выходило ничего. Он сам говорил: я не умею не думать. Он думал о контуре так, будто держал его перед глазами целиком, а рука за этим не поспевала. Потом бросил: если придёт, то придёт само.

Он открыл глаза, поставил остриё на камень и замер.

Сначала ничего не было. Потом запахло, слабо, горелым, и не деревом, не тряпкой, камнем, тем запахом, который бывает у точила, когда на нём правят зубило. Из-под острия, не двигаясь с места, пошла черта. Тонкая, тёмная, она сама побежала от острия по камню влево, загнулась, пошла вниз, дрогнула, прыгнула вбок на волос и пошла дальше, загибаясь, будто кто-то вёл её по невидимому лекалу, только рука у того была пьяная.

Черта обошла остриё кругом и упёрлась в своё начало, но не сошлась: встала рядом, на ноготь в сторону.

Стас поднял вещь. На камне остался круг. Кривой, с зубцом в одном месте, с разрывом в другом, тёмный, выжженный в белом камне, тоньше волоса, и в разрыве, где черта не сошлась, камень был чистый.

– Круг, – выдохнул Гера. – Стас. Это ж ты круг подумал.

Стас молчал. Смотрел на круг, и лицо у него сделалось странное: и испуганное, и счастливое, и злое сразу.

– Кривой. Тём, он кривой. Я его круглым думал. Как циркулем.

– Ты его вообще подумал. Он вообще вышел.

– Я циркулем думал, – повторил Стас. – А он пошёл, как ему надо. Через раз. Тут прыгнул, видишь. И тут. – Он показал острым концом на зубец, потом на разрыв. – И не замкнул. Не дотянул.

Он снова поставил остриё на камень. Рядом, на ладонь в сторону от первого круга, и опять закрыл глаза. Я хотел сказать ему, чтобы погодил, и не сказал.

На этот раз черта пошла сразу, быстрее, увереннее, гуще, и запахло сильнее, и Стас задышал часто, сквозь зубы, а черта