Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

Зина жуёт. Тамми мешок развязал сам. Я и слова сказать не успел, он уже развязывал. Достал лупу, отдал мне и сказал: беречь.

Он протянул Стасу лупу. Стас взял её обеими руками, протёр о рукав и сунул за пазуху, к тетради.

– Ещё он сказал: солнце. – Гера показал рукой на небо, где солнце уже клонилось к западу. – И пальцы показал. Раз, два. Я так понял, два дня осталось, и то он недоволен.

– Он прав.

Тамми и без пальцев был прав. Сегодня до темноты и завтра до полудня. Потом назад, бегом, по столбам, через марево стороной, к Копани, где братья держат для нас мешок глины, и дальше к дому, наперегонки с весной. Всё, что мы успеем взять в этом доме, мы должны взять за полтора дня. Всё, что не успеем, останется здесь до следующего раза, а будет ли следующий раз, я не знал.

– Ешьте.

Ели молча, сидя в снегу, хлеб с вяленым, и запивали снегом из горсти. Гера жевал и смотрел на открытую дверь, на белый свет в передней, и что-то в нём ворочалось, я видел.

– Тём. А Ильде сказать можно? Потом. Когда вернёмся.

– Нет.

– Совсем?

– Совсем. Ни Ильде, ни братьям в Копани, ни Хёгни, ни Грише. Своим скажем, на заводе. Ларни скажем, он и так поймёт, когда увидит, что привезли. Больше никому.

Гера кивнул, медленно, и дожевал.

– Она спросит, где были.

– Скажешь: на севере. В развалинах. Ходили, смотрели, взяли кое-какого железа. Это правда.

– Правда, – согласился Гера. – Только не вся.

– Не вся. Сможешь?

Он подумал, глядя на дверь.

– Смогу. Я ей и так половину не говорю. Она сама догадывается.

Стас фыркнул в рукавицу. Гера покосился на него и промолчал. Он доел, отряхнул крошки с колен, встал и пошёл к стене.

– Полезли.

Крыша оказалась выше, чем выглядела снизу.

Гера встал к стене, упёрся в неё ладонями и подставил спину. Стас полез первым: на колено Гере, на плечи, на голову, и Гера под ним сказал что-то про то, где у Стаса валенок, а Стас сверху ответил, что валенки тут у одного Геры, и полез дальше, руками по гладкому, ища край. Нашёл. Подтянулся, лёг на край животом, перевалился и пропал.

Потом сверху упал конец верёвки.

Вторым полез я, по Гере и по верёвке. Гера под моими ботинками кряхтел и терпел. Наверху Стас ухватил меня за ворот и втянул, как мешок.

Крыша была плоская, широкая, в снегу по колено, и по краю шёл низкий бортик, в ладонь высотой, с круглыми дырками через каждые несколько шагов. Стас уже успел их найти и пропустить верёвку через одну.

Он подмигнул мне.

– Водосток. У них и тут канализация.

Гера поднялся третьим, сам, по верёвке, перехватами, упираясь ногами в стену. Встал наверху, отдышался, огляделся и присвистнул.

С крыши город было видно весь. Улицы, прямые, с рядами деревьев, белые стены, лежащие плашмя, площадь с чашей, наш след по середине улицы. Вдалеке, над стеной, круглая башня, и на ней бурая куча. Гоша лежал, положив голову на край, мордой к нам.

– Видит. – Гера помахал башне рукавицей.

– Пусть видит.

Мы пошли по крыше к дальнему краю, гуськом, Гера первым. Он ступал осторожно, пробуя снег ломиком впереди себя, по-Тамминому, тем же порядком, что на речном льду, и в одном месте остановился и поднял руку.

Впереди снег проседал широкой воронкой. Под воронкой крыша кончалась. Край был обломан неровно, рвано, и из него торчали плиты, толстые, в ладонь, наклонённые внутрь, туда, где темно. Дыра была шагов в пять поперёк. Из неё тянуло холодом и сыростью, и тем же запахом, что из щели под дверью: камень, гнилое дерево, снег.

Гера лёг на живот, подполз к краю, ломиком попробовал плиту перед собой, налёг. Плита не шелохнулась. Он подполз ещё и свесил голову вниз.

Долго смотрел. Потом позвал, не оборачиваясь:

– Тём. Иди. Только ползком.

Я лёг рядом. Стас лёг с другой стороны.

Внизу был зал. Большой, длиннее коридора и вдвое шире, с высоким потолком, и прямо под нами, от дыры до пола, стоял снежный конус, серый, слежавшийся, в рост человека, а вокруг него лежали плиты, упавшие с крыши, и камень крошкой. Дальше, в глубине, за конусом, было светлее. Там, у дальней стены, горели две потолочные плиты, тускло, вполсилы, и в их свете я увидел стеллажи.

Они стояли вдоль стен рядами, высокие, тёмные, до самого потолка, с полками в несколько ярусов, и на полках что-то лежало. Один стеллаж, ближний к нам, к двери, стоял косо: верхом привалился к стене над дверью, низом ушёл под снег. Его, наверно, ударило плитой, когда падала крыша, и он лёг на дверь изнутри.

– Метров пять, – сказал Стас. – До снега.

– Верёвка есть. Узлов навяжу.

– А обратно?

– По ней же. По узлам. Я вас вытащу.

Гера вытянул верёвку обратно и навязал на ней узлов через локоть, все одинаковые, тугие, затягивая каждый ногой. Конец пропустил через водосток у края, потом через соседний, в двух шагах, и между ними перехлестнул верёвку восьмёркой: один водосток хорошо, два лучше. Подёргал, повис на верёвке всем весом, лёжа, и водостоки выдержали. Край дыры, где верёвка шла вниз, он обложил своей рукавицей, чтобы не перетёрло о камень. Камень, который двенадцать веков стоял под снегом, Гериного веса даже не заметил.

– Я первый.

Спорить с ним я не стал. Стену и потолок он понимал лучше меня, и если что-то поедет, он заметит первым.

Он спускался медленно, по узлам, и на середине остановился, повис, огляделся. Потом спустился до конуса, встал на него, провалился по колено, выбрался и сошёл на пол.

–