Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

Стас за спиной держал фонарь. Включил он его ещё на площади, сам, без моей просьбы, и я знал зачем. В Глухой, когда мы клали ладони в отпечатки, фонари гасли. Батарейка в нём садилась с Копани, свет шёл жёлтый, слабый, и Стас берёг его, как берёг последний заряд телефона. А тут включил и держал над моим плечом, на дверь.

На девятом вдохе фонарь погас.

Я слышал, как Стас втянул воздух. Две секунды было темно, потом фонарь загорелся опять, тем же жёлтым, тем же слабым, и Стас шепнул мне в плечо:

– Есть.

Дверь пошла влево.

Весь этот камень в два моих роста, гладкий, без щели, с рамкой по краю, поехал в стену, в её толщу, медленно, без звука. Ни скрипа, ни скрежета, ни шороха камня по камню. С верхнего края посыпался снег, который лёг туда за ночь, и это было единственное, что я услышал: снег по камню, тонко, сухо.

Щель шла от земли до верха, сначала в палец, потом в ладонь, потом в локоть. Из щели шло тепло.

Я почувствовал его лицом раньше, чем понял, что это. Слабое, сухое, оно шло из темноты наружу и пахло. Два дня в этом городе ничем не пахло. Тут пахло: пылью, старой, тонкой, и ещё чем-то, чего я сразу не узнал. Потом узнал. Так пахло у нас в конторке, в шкафу с папками, который я не открывал с весны.

Стас у меня над ухом потянул носом.

– Бумага. Тём. Пахнет бумагой.

Дверь ушла в стену целиком и встала. Проём стоял чёрный, в рост двух меня, и в нём ничего не было видно, только темнота и в самом начале её пол, гладкий, серый, с тонким слоем пыли, и следов на нём не было никаких.

Я так и стоял с рукой в углублении.

– Не убирай. – Стас шагнул ближе.

– А если закроется, когда уберёт? – сказал Гера.

– А если не закроется?

– А если закроется?

Они оба смотрели на меня. Руку я держал там же, и камень под ней уже не казался холодным: согрелся от ладони, обычное дело.

– Гер. Рогатину. Поперёк.

Гера понял сразу. Он положил свою рогатину на землю, поперёк проёма, по самому порогу, так, что один конец трубы лёг в снег снаружи, а другой ушёл в темноту. Потом подумал и положил сверху вторую, Стасову.

Стас посмотрел на трубы, потом на дверь, точнее, на тот край её, что торчал из стены.

– Гер, эта дверь весит, как КамАЗ с прицепом. Её твоя труба не остановит.

– Не остановит. Зато хрустнет. Услышим.

Я убрал руку.

Медленно, сначала пальцы, потом ладонь. Дверь стояла. Я досчитал до двадцати вдохов, потом до пятидесяти. Дверь стояла в стене, проём стоял чёрный, трубы лежали на пороге, и ничего не хрустело.

Гера выдохнул.

– Стоит. Ну и ладно.

Рукавицу я надел обратно. Рука была как рука: не болела, не немела, не грелась. Я сжал её в кулак и разжал, и Стас это видел и ничего не сказал.

Первым шагнул я.

Через трубы, на серый пол, в пыль. Пыль под ботинком мягко подалась, и я оставил след, первый за двенадцать веков, и подумал об этом уже потом, когда увидел его в свете.

Потому что свет загорелся, когда я встал.

Он пошёл сверху, с потолка, сначала прямо надо мной, потом дальше, в глубину, от плиты к плите, одна за другой, с промежутком в один вдох. Белый, спокойный, без мигания, такой же, как у нашего светильника на плите пары, только больше и сразу везде. Плиты в потолке светились сами, целиком, каждая от края до края, и под ними не было ни ламп, ни огня, ни проводов.

Стас шагнул за мной и встал рядом. Фонарь у него в руке горел жёлтым, и в этом белом его свет стал никакой, пятном, и Стас выключил его, не глядя.

– Ну всё. Ну всё, Тём.

– Что всё?

– Я не знаю, что всё. Просто всё.

Сзади, с порога, заглянул Гера. Он не перешагнул, встал снаружи, у труб, и смотрел внутрь, задрав голову.

– Свет. Тём, у них свет до сих пор есть. Двенадцать веков, и свет.

– У нас без Саныча и дня бы не горел, – сказал Стас.

– У нас Саныч. – Гера всё смотрел на потолок. – А тут никого.

Мы стояли в передней. По-другому я это место назвать не мог. Комната шагов в десять, квадратная, высокая, стены того же белого камня, что снаружи, и вдоль левой стены, во всю длину, скамья, из того же камня, вырастающая из стены без шва. Над скамьёй, на высоте моего лба, шёл ряд крючков. Каменных, коротких, загнутых вверх, по одному на каждые два шага.

Пустых.

Под скамьёй, вдоль пола, тянулся жёлоб в ладонь шириной. Неглубокий, со скатом в одну сторону, и на дне его лежала серая корка, сухая, потрескавшаяся, как ил в пересохшей луже. Я присел и потрогал её пальцем. Ил и был.

– Под ноги. Снег с ног. Пришёл, сел, стряхнул, снег в жёлоб.

Стас присел рядом и посмотрел, куда идёт скат. В углу, где жёлоб упирался в стену, в полу была дырка, круглая, с кулак.

– Канализация. Тём, у них в передней канализация.

Я сел на скамью. Не знаю, зачем. Сел и снял рукавицы, потому что в передней было тепло, по-настоящему, по-бытовочному, когда Саныч с вечера натопит. Снег на ботинках таял. Капли текли с них на пол, на серую пыль, и мне стало неловко, точно я зашёл в мокрой обуви в чужую квартиру, хотя хозяев тут не было уже двенадцать веков.

Стас положил ладонь на пол.

– Тёплый. Камень тёплый. Снизу греет.

– Жила.