Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

– Ларни прочитает. – Стас похлопал себя по пазухе, где лежала тетрадь. – Он писарь.

Стас подошёл к двери первым, остановился в шаге и не тронул.

– Тём. – Он так и не обернулся. – В Глухой. Помнишь?

В Глухой, в людском зале за рекой, была плита, и на плите тридцать один отпечаток в три ряда, узких, пятипалых, разных. Я клал туда ладонь, и Стас клал. И когда мы клали, наши фонари гасли на две секунды.

– Помню.

Гера тем временем обошёл дом кругом, по краю полосы, не ступая на неё, и вернулся.

Гера отряхнул рукавицы о колено.

– Одна дверь. Окон нет. Сзади трещина, такая же, вверх, от земли. И это… Тём. Там на полосе вообще ни одного следа. Ни ушана, ни птицы. Звери к нему не ходят.

– Гоша тоже не ходит?

– Гошу не видал.

Гера стоял сзади и смотрел на углубление. Потом на свою ладонь, широкую, лопатой, с отрубленной фалангой. Потом опять на углубление, узкое.

– Влезет, наверно. Только я не полезу. Это твоё, Тём.

– Никто не пробует, – сказал я. – Сегодня никто.

Стас обернулся.

– Почему?

– Потому что Тамми один в лагере с лошадью. Потому что виверны, может, не все ушли. Потому что неизвестно, что там внутри и что будет с тем, кто положит руку. – Я помолчал. – И потому что темнеет.

Стас посмотрел на небо. Солнце уже ушло за стену, и улица лежала в синей тени.

– Завтра.

– Завтра.

Мы пошли назад, к лагерю, по середине улицы, и у поворота я оглянулся. Дом стоял в синей тени, белый, без окон, и полоса снега вокруг него лежала нетронутая. Наши следы шли к нему и от него, и больше на этой полосе не было никаких следов. Ни звериных, ни птичьих.

Вечером Тамми сидел у огня и учил слова.

Учил он их теперь сам, без Стаса: показывал на вещь, говорил своё, ждал нашего, записывал. Котелок. Огонь. Снег. Стена. На стене он задержался, долго смотрел на неё через огонь, белую в темноте, и записал медленно, проговаривая по слогам.

Потом показал на башню, где лежал Гоша, и спросил.

– Встречает, – сказал Гера. – Гоша встречает.

Тамми не понял слова. Гера показал: встал, отошёл от костра на десять шагов, повернулся и пошёл обратно, к огню, раскинув руки, и у огня обнял Стаса. Стас вырывался.

– Встречает, – повторил Гера, отпуская Стаса.

Тамми засмеялся и записал. Под словом нарисовал башню и на ней кучу.

Потом спросил, тише, показывая в сторону города, туда, где в темноте стоял дом без окон:

– Завтра?

Он не ходил с нами. Он не знал про дом. Но он видел, как мы вернулись, и видел, что вернулись не такими, какими ушли.

– Завтра. Ты здесь. С Зиной. Мы туда.

Тамми кивнул.

– Я – здесь. Людское – вы.

Сказал он это просто, будто о погоде, без страха и без обиды. Людское – наше. Дворфье – его. Он сторожит лошадь, мы идём в город. Так было правильно, по его порядку, и спорить с этим порядком никто не стал.

Сидели ночью опять парами, по привычке, хотя виверн не было слышно. Я сидел со Стасом. Стас не спал и не делал вид, что спит. Сидел, обняв колени, и смотрел в огонь.

– Тём. – Это было уже под утро. – А если она откроется.

– Значит, откроется.

– А если нет?

– Значит, пойдём домой. С котелком.

Стас помолчал.

– Она откроется. Ты же знаешь. В Глухой свет гас.

Я знал. Сидел, держа руки у огня, и смотрел на них. На правую, которой я в начале зимы провёл пальцем по воздуху пустой контур, и верстак улетел через цех. На левую. Руки как руки. Ничего не болело, ничего не немело, тепла в них не было.

На башне над нами Гоша вздохнул во сне, тяжело, и снег с края среза осыпался вниз, на его кучу, тихо.

Утром мы оставили Тамми у костра с Зиной, взяли рогатины, фонарь, верёвку, топор, Стасову тетрадь, и пошли по середине улицы, к дому без окон. Шли молча почти до самой площади с чашей. У чаши Стас остановился.

– Тём. Кто кладёт?

– Я.

– Почему ты? У меня тоже влезет. В Глухой у меня тоже гасло.

– Потому и не ты. Если с тем, кто положит, что-то будет, у вас останется тот, кто читает контуры. Без меня завод проживёт. Без тебя никто не снимет контур, что бы там ни лежало.

– Это ты так думаешь, – сказал Гера сзади. – Без тебя Славик нас с потрохами съест.

– Славик съест, – согласился я. – Но контур снять он не сможет.

Стас смотрел на меня долго. Потом кивнул, раз, коротко, и пошёл дальше.

Шли молча. Полоса снега вокруг дома была такая же нетронутая, только наши вчерашние следы на ней припорошило за ночь.

Я подошёл к двери. Встал перед углублением, на высоте груди.

И снял рукавицу.

Глава 12

Камень в углублении был холодный, холоднее снега, и такой гладкий, что пальцы поехали по нему, как по льду.

Ладонь вошла. Углубление было сделано под руку уже Гериной, и моя легла в него вся, от запястья до кончиков, без зазора, будто по ней и резали.

Ничего не происходило.

Я стоял и считал вдохи, по-Тамминому, потому что за три недели дороги это стало привычкой: стоять и считать, пока не скажут идти.