Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

на срезе башни, голова на краю, и смотрел вниз, на нас, на кучу. Глаза у него были полуприкрыты.

Гера сделал шаг к котелку, и Гоша не шевельнулся. Гера сделал ещё шаг, нагнулся, поднял котелок за отогнутую ручку и выпрямился. Гоша смотрел.

Гера задрал голову.

– Спасибо.

Вышло громко, на всё ущелье, вежливо, по-людски, будто он говорил это Ильде.

Гоша приоткрыл один глаз шире, посмотрел на Геру, на котелок у него в руке и закрыл глаз обратно.

Гера повернулся к нам с таким видом, что Стас фыркнул и отвернулся.

– Что? Вежливость. Он котелок вернул.

– Он его украл у виверн, – сказал Стас.

– А они у нас. Значит, вернул.

Больше мы из кучи не брали ничего. Стас долго смотрел на зеркальце, на колокольчик, и руки не протянул, и я тоже. Гоша следил за нами с башни, и всё, что лежало под его башней, было его, это понимали все трое без слов.

Котелок Гера выправил у костра обухом топора, на камне, долго и осторожно, и вмятина почти ушла. Тамми, увидев котелок, сначала не поверил, потом посмотрел на башню, потом на Геру, и сказал тихо, по-своему, длинно. Потом взял котелок в руки, повертел, постучал по нему ногтем и поставил на огонь. Первый раз за три дня.

Он посмотрел на мешок с блестящим.

– Беречь.

Котелок на ночь он убрал в мешок сам и узел на мешке затянул двойной, а утром первым делом его развязал и проверил.

Город мы смотрели остаток того дня, по краю, не заходя далеко.

Был он небольшой, если сравнивать с тем, под маревом. Стены полукругом, внутри улицы, широкие и прямые, и все они теперь заросли лесом. Деревья стояли посреди улиц, из мостовой, из окон, из провалов крыш. Мостовая под снегом угадывалась только по прямым линиям: деревья росли рядами, вдоль стыков камня, будто их кто-то сажал. Дома стояли по обе стороны. Стены у них были те же, белые, гладкие, а крыш не было почти ни у одного. Провалились внутрь, сгнили, ушли, и в домах стоял снег и росли кусты.

Половина домов лежала. Стена у такого дома падала целиком, одним куском, и так и лежала поперёк улицы, плоская, с проёмами окон, и сквозь окна росли деревья. Кусками стены не ломались. Видно, не умели.

Заходить в дома мы не стали. Это решили сразу, ещё у первого: Стас сунулся было в проём, и сверху, с уцелевшего перекрытия, ему на шапку упал ком снега, а за ним сыпанула труха, серая, мелкая, сухая. Стас отскочил и посмотрел вверх. Перекрытие висело над проёмом на чём-то, чего не было видно, и держалось, по-моему, на привычке.

– Всё. В дома не лезем. Отвечаю.

Стас кивнул.

Внутри не было ничего.

Заметил я это не сразу. Когда заметил, уже не мог перестать. В проёмах, куда было видно с улицы, лежал снег, росли кусты, валялась гнилая труха от перекрытий, и больше ничего. Ни горшка, ни лавки, ни обломка утвари, ни гвоздя, ни железки. Ни одной вещи, которую можно было бы поднять и унести. Двенадцать веков сюда приходили все, кто мог дойти, и уносили всё, что уносилось. Жора так и сказал, когда продавал нам про развалины за две марки: взяли всё, что можно, осталось то, что взять нельзя. Осталось ровно это. Стены, которые не взять. Мостовая. Деревья.

Посреди одной улицы, где она расширялась в площадь, стояла чаша. Каменная, круглая, в рост, полная снега, и из снега торчал столб, тоже каменный, с плоским верхом. На верху столба стояли ноги. Две, в сапогах, каменные, по щиколотку, а выше не было ничего: срез, чистый, наискось, и снег на срезе.

– Статуя была, – сказал Стас.

– Унесли. – Гера обошёл чашу кругом. – Её-то зачем?

Никто не знал. Ноги стояли на столбе посреди засыпанной чаши и смотрели носками на север.

Ходили мы по улицам, держась середины, где над головой было только небо и ветки. Стас считал шаги и рисовал в тетради план, грубый, со стрелками. Гера смотрел наверх. Я смотрел на двери.

Дверей было мало. В домах, которые стояли, двери сгнили, остались проёмы. В тех, что лежали, двери лежали тоже. Но к вечеру, на третьей от стены улице, мы вышли к дому, который стоял целиком.

Он был ниже остальных и шире, приземистый, квадратный, белый, гладкий, без окон. Деревья вокруг него росли так же густо, как везде, но к самим стенам не подходили: между стволами и стеной оставалась полоса шагов в пять, гладкая, под снегом, будто деревья его обходили. Крыша была на месте, плоская, в снегу. Кровля по краю чуть осела, и по стене снизу вверх шла трещина, волосяная, и это была единственная трещина, которую я видел в этом городе на целом камне.

Дверь у него была одна. Посередине стены, высокая, в два моих роста, гладкая, белая, такого же камня, что и стена, и без единой щели по краю: если бы не неглубокая рамка вокруг, её было бы не отличить от стены. Ни ручки, ни замка, ни петель.

Справа от двери, на высоте груди, в стене было углубление. Неглубокое, гладкое изнутри, по форме ладони, пятипалое, узкое.

Над дверью, в рамке, шла строка. Буквы, вырезанные в камне, неглубоко, ровно, одна к одной, мелкие, и снизу их было не прочитать.

Стас задрал голову и долго смотрел.

– Буквы. – Он даже рукавицу снял, чтобы показать пальцем. – Тём, это ж людские. Имперские. Как у писаря на доске.

Азбуки он за осень разобрал треть, у Гриши и по вывескам в Бочках, и читал по слогам, медленно, с ошибками в каждом слове. Он прочитал вслух первую букву, вторую и на третьей запнулся.

– Не знаю эту. Дальше не знаю. Тут длинное.

Он переписал строку в тетрадь, букву за буквой, как видел, высунув язык, и долго сверял. Потом закрыл тетрадь и убрал за