Читать книгу - "Под любым другим именем - Спайдер Робинсон"

оказался в Нью-Йорке и зачем я стрелял в него. Так или иначе, он смирился с этими фактами, но взамен и я не должен был расспрашивать его, почему он живёт в Нью-Йорке и кем в действительности являлся Венделл Морган Карлсон. Это была абсурдная сделка для поддержки доверия, но она устраивала нас обоих. Я не мог представить, что он думал о том, почему я веду такие разговоры, но я был убеждён, что его молчание указывает на виновность, и моя решимость только крепла.

Он, наконец, ушёл, посоветовав мне поспать, если я смогу уснуть, и пообещал завтра прийти. Я не заснул. Не сразу. Я лежал и смотрел на банку с демеролом целую вечность, размышляя о невысокой вероятности того, что она является ненастоящей. Но я не мог положиться на то, чтобы воспользоваться ей – слишком глубоко мне привили ненависть и недоверие к Карлсону.

Но сильная боль способна сломать любую целеустремлённость. Ближе к закату я проглотил таблетку, что держал в ладони, и очень скоро отключился

Несколько следующих дней тянулись очень медленно.

…Упс, кончилась плёнка. Мне надо перевернуть на другую сторону.

Глава 7

Распечатка Ленты Стоуна. Оборотная сторона

Дни проходили медленно, но не так медленно, как боль. Ясность ума также восстанавливалась медленно, но не быстрее, чем прибывали силы. Вам это должно быть известно, Учитель.

Демерол помогал, но он не избавлял от боли – он вводил меня в такое состояние, что я просто забывал о её существовании. В тёплом творческом порыве я выдумывал замечательно элегантный и поэтичный способ убийства Карлсона, но спустя полчаса тот же самый план уже казался мне откровенно идиотским. Дефект стекла в окне напротив изящно искажал кривые линии, и виды из окна могли завораживать меня на часы, однако отвлекали от насущных дел.

Карлсон приходил и уходил, задавал вопросы и отвечал (реже), а я, находясь в ступоре, пытался зажечь свою ненависть, доведя её до точки воспламенения, но, Коллачи – мой тренер, учитель и, надеюсь, друг, – я потерпел неудачу в этом.

Вы должны понять меня – чтобы выполнить свой долг, я часами пытался сосредоточиться на ненависти, что передал мне мой отец, и перебороть несчастья, на какие обрекла меня судьба. Но это было чертовски трудно. Карлсон представлял собой абсурдное сочетание: рассеянного профессора, в чём напоминал мне моего отца, и ничего не забывающего практика, в чём, хоть и по-своему, напоминал уже вас. Он мог забыть надеть пальто, выходя в холодную ночь, но возвращался вовремя с горячим завтраком, дрожащий и ничего не замечающий. Он мог забыть моё имя, но никогда не забывал вынести мой ночной горшок. Он мог, моргая, осматривать всю комнату в поисках своей кружки с кофе, а она в это время спокойно стояла на его коленях, но он никогда не забывал поставить мою кружку так, чтобы я легко без напряжений мог её достать. Я случайно выяснил, что лежал в собственной кровати Карлсона, на какой он спал с самых первых лет, а он сам сейчас спал в сделанной своими руками кровати, что поставил в холле, чтобы быть поблизости от меня, если я ночью закричу.

Он никак не объяснял мотивы своего поведения, и я не мог понять, по каким причинам он сам захоронил себя в Нью-Йорке. Он рассказывал о своей жизни-ссылке здесь как о простом факте, не требующем объяснений. Становилось всё очевиднее и очевиднее, что его молчание есть признание вины – объяснить его выживание и постоянное пребывание в этом скверно пахнущем мавзолее невозможно было без допущения, что он совершил это преступление. Я пытался – как я пытался возненавидеть его.

Но это было чертовски трудно. Он удовлетворял мои потребности ещё до того, как я их собирался выразить. Он чувствовал, когда я нуждался в компании, а когда я хотел остаться один, когда я хотел высказаться, а когда я хотел послушать его. Он страдал от моей раздражительности и неоправданных приступов ярости таким образом, что я быстро приходил к успокоению.

Он уходил и днём и ночью на довольно длительные промежутки времени, но никогда не рассказывал мне, чем он занимается. Я никогда не давил на него, чтобы узнать это. Я, по сути, был выздоравливающим наёмным убийцей, и мне не следовало демонстрировать своё любопытство. Я не мог рисковать, возбуждая его подозрительность.

Мы, к примеру, так ни разу не заговорили о моём оружии и где оно сейчас находится. И ещё у нас где-то в подсознании осталось напряжение от нашего первого разговора и от тех вещей, что мы отказались обсудить тогда. Мы оба осознавали это, и между нами возникло любопытное сходство – мы жили с чем-то, что скрывали друг от друга, тогда как с остальным секретов не было. Даже планируя его смерть, я чувствовал, что между мной и Венделлом Морганом Карлсоном возникла эмпатия. Это жутко выводило меня из себя. Если Карлсон был тем, о ком я столько слышал, то его молчание лишь подтверждало его виновность, и потому его смерть является необходимой и справедливой – такие долги, как учил меня мой отец, должны быть оплачены. Я ничто здесь изменить не мог, но мог полюбить этого рассеянного пожилого человека.

По поводу имевшейся напряжённости. Мы вели разговоры только на нейтральные темы: где он достаёт бензин для питания генератора, обеспечивающего электричеством розетки на первом этаже (мы не обсуждали то, что я разрушил его старый резервуар в 200 галлонов), как далеко ему приходится ходить, чтобы найти зёрна и бобы на муку, что он делает для выращивания растений в гидропонной лаборатории университета, как он разбирается с канализацией, высока ли вероятность и в следующем году вырастить помидоры на этой убогой песчаной почве Центрального Парка и почему он, болван, не использует спирт, хранящийся в университетской лаборатории по органической химии. Ни разу мы не заговорили, почему он, невзирая на эти трудности, остался жить в Нью-Йорке, и зачем я его здесь разыскивал. Он… развлекал своего пациента лёгкой беседой, и тот позволял ему это делать.

Я уже был готов дать вспыхнуть своей ненависти, но тот образ Карлсона, что сложился у меня, не получалось сопоставить с этим