Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

в кармане фартука у неё сжимался кулак, тот, которым она торговалась, я это видел по ткани.

– Беру, – сказал Гера.

Саныч у бытовки, с полотенцем на плече, сказал себе под нос, что наконец-то. Слышали только я и Тамми.

Свадьбу Гроар назначил там же, у горна, не сходя с места.

– Через семь дней, – сказал он. – Здесь. У ворот. Огонь.

– Здесь? – переспросил Гера. – Не в Хорне?

Гроар посмотрел на него, потом на Ильду, и сказал по-своему что-то длинное. Ильда перевела, глядя в сторону.

– Отец говорит: в Хорне ты гостем будешь. Здесь хозяином. Женятся у того огня, где жить. – Она помолчала. – Это обычай.

– А жить где? – Славик с тетрадью, по-моему, уже считал.

Ильда посмотрела на Славика так, что он записал что-то и больше не спрашивал. Вопрос этот, видно, у них с отцом решён не был.

Саныч, услышав про семь дней, побледнел.

– Сынок. Пиво за неделю не сваришь. Это ж не щи.

Гроар выслушал Ильдин перевод и засмеялся снова, коротко.

– Пиво – моё, – сказал он. – Хорново. Привезу. – Он посмотрел на Саныча. – Твоё – стол.

Саныч постоял, переваривая, потом кивнул и ушёл в бытовку, и было слышно, как он там гремит котлами, хотя до свадьбы была неделя.

Последнее Гроар сказал Гере, уже уходя от горна. Показал на молот на наковальне.

– Молот на свадьбу. С этой ручкой. – Он помолчал. – Крюк ждёт.

Какой крюк, Гера не спросил. Он, по-моему, понял и так. Ильда, проходя мимо него, тронула пальцами длинную ручку молота, один раз, и пошла за отцом.

Вечером, за столом в бытовке, когда Гроар пил наше пиво и хвалил Хёгнино, а Ильда сидела рядом с Герой и молчала, я достал кошелёк.

Две марки и горсть резаней. Отсчитал при всех и положил перед Ильдой.

– За валенки. В Копани. Ты платила.

Ильда посмотрела на деньги. Потом на меня.

В Копани она тогда сказала: отдашь. Я сказал: отдам.

– Отдаю, – сказал я теперь.

Она взяла. Пересчитала, не торопясь, двумя пальцами, монету за монетой, как казначей у неё за спиной. Сложила в кошель на поясе.

– Сошлось, – сказала Ильда.

Гроар посмотрел на неё, на меня, и что-то спросил. Ильда ответила по-своему. Гроар снова засмеялся, тише, и кружки на полке на этот раз не звякнули.

– Что он? – спросил Гера.

– Спросил, кто такой Артём, что ему моя дочь валенки покупает, – сказала Ильда. – Я сказала: начальник. Покупала тебе.

Гера покраснел до шеи.

Гроар допил пиво, поставил кружку и посмотрел на Геру. Долго, правым боком. Потом протянул руку и провёл ладонью по Гериной щеке. По подбородку. Бритому, гладкому, как с утра.

Убрал руку и сказал одно слово.

Тамми перевёл его раньше, чем мы успели спросить.

– Борода, – сказал Тамми. – Говорит: отрасти.

Бриться Гера с того дня перестал.

Глава 31

Свет на свадьбу писал Стас, всю неделю, по вечерам, в конторке, за крючком.

Предложил это Славик, и предложил сразу с цифрами. У нас, сказал он, ни одного лишнего светильника не осталось: сто пять ушли с короной, сто шестой неналитый, а пятизнаковый на столе в конторке Стасу для работы. Свадьба у ворот, ночью. Огонь огнём, а гостей будет человек… Славик осёкся, посмотрел на Ларни и поправился: гостей будет много, бород сорок, а то и больше, и все к нашему свету привыкли по слухам, и все придут на него смотреть.

– Сколько надо? – спросил Стас.

– Двадцать. По кругу у ворот. На шестах. Как у неё в лагере.

Стас посчитал на пальцах. Светильник полтора пальца линии, в день он писал теперь по десять. Шесть в день, если ничего больше не делать. По вечерам выходила неделя.

– Сталь?

Калёной не было: вся ушла на корону. Был лист, который ржавник за весну вычистил на складе до серого, тот, с площадки. Сталь простая, сырая, но чистая. Сырая держит хуже калёной, это мы знали ещё с первой зимы. Но на одну ночь, сказал Рустам, удержит.

Первые два Стас написал на листе, который ржавник не доел: в углу у листа осталось рыжее пятно. Черта через пятно прошла грязно, со свищом, и светильник на плите ночью не взял ничего, остался тёмный. Стас выругался, Славик записал, и остальные Стас писал только по серому, а Рустам каждый лист перед этим смотрел на свет и тёр ветошью.

Наполняли на плите у горна, под котлом, по десять за ночь, в последние две ночи. Сырые наполнялись быстрее калёных и садились, по прикидке Стаса, за неделю. Неделя нам и не была нужна.

Шесты для них Гера нарубил в роще за ручьём, двадцать, прямых, ольховых, и вкопал по кругу у ворот, у самого среза, половину на асфальте, в щели, половину на траве. Ларни отковал на каждый шест крюк, с завитком.

Утром Саныч стриг Гере бороду.

Стриг он ножницами из своей аптечки, маленькими, у умывальни, на чурбаке, при зеркальце на гвозде, и Гера сидел смирно, задрав подбородок, и смотрел на мраморную плитку под мылом. Борода за неделю выросла с палец, рыжеватая, клочьями, и Саныч подрезал её молча, по краю, и отступал, и смотрел, и опять подрезал.

– Саныч. Не короче. Князь велел.

– Князь велел отрастить. Отрастить – не значит лохматить. – Саныч отступил. – Всё. Жених.

Гера посмотрел в зеркальце, по частям: щёку, другую, подбородок.

– Саныч. А если я не так что сделаю?

– Сделаешь. Все не так делают. Главное, сынок, на шестом ударе