Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

– Как он поедет? – спросил Стас.

– На возу.

– По тракту. Девять дней. – Стас смотрел на черту. – Тём, а если царапина? Поперёк. Как у ржавого. Там всё. Там пару дней будет греться, а потом встанет.

Рустам завернул плиту в мешковину, в два слоя, положил на тележку, на которой мы возили болванки, и прокатил её по двору. Через мостки, через лужу у бытовки, через корни у сарая. Обратно. Развернул.

На меди, по краю, где мешковина сбилась, шли две светлые полосы. Тонкие, от верёвки. Черта была цела. Медь нет.

– Это медь. А если бы черта. – Стас провёл пальцем над полосами, не касаясь.

– Ящик.

Ящик он делал до вечера, вдвоём с Герой. Из досок, с крышкой на петлях, и внутри распорки, обитые войлоком: войлок нашёлся у Саныча, остаток от стельки, которую он кроил себе зимой в валенки, и Саныч отдавал его с таким лицом, что Гера сказал, что теперь Саныч ещё и войлок прятал. Плиту в ящике зажали распорками так, что она не двигалась ни на волос, чертой вверх, и над чертой Рустам оставил пустоту в два пальца, чтобы крышка её не касалась.

Второй съёмник, запасной, Рустам вырезал ночью, тоже. Положил во второй ящик.

– Зачем два? – спросил Гера.

– Один сгорит. Как у нас. Первый.

Гера прикинул и промолчал. Первый наш тоже сгорел, через шесть минут, и Гера тогда стоял ближе всех.

Писало Стас с собой не брал. Это мы решили у щитка, вчетвером, ещё вечером. Стас сначала хотел: если черту на месте придётся резать заново, резать будет нечем. Рустам сказал: второй ящик. Стас посмотрел на него, подумал и согласился, что запасной съёмник это и есть писало, только железное и только на одну черту. Писала остались в конторке, в ящике, оба, и третье, недописанное.

Деньги принёс эльф с ящиком на ремне, тот, молодой, что носил бумагу, и с ним ещё один, постарше, сухой, в длинном тёмном кафтане, с книгой под мышкой. Казначей, понял я. У Ильды был такой же: с книгой и молча.

Половину давали сейчас, половину по слову Рустама, когда съёмник на жиле короны встанет и будет держать. Так записал Лаэрнаэль на своём листе, а Ларни на нашем. Половина вышла большая. Принесли её в двух мешках, кожаных, с завязками, запечатанных тем же воском с листом, и казначей поставил мешки на наш стол у ворот, сел и открыл книгу.

Монета у них была своя, эльфийская, серебряная, тонкая, с листом на одной стороне и с чем-то вроде дерева на другой. Нашей марке она шла, как сказал казначей через Лаэрнаэля, одна к одной. Казначей развязал первый мешок, высыпал на брезент горку и начал считать. По одной. Брал двумя пальцами, клал в стопку по десять, стопку сдвигал, брал следующую. Каждую десятую стопку отмечал в книге.

Славик посмотрел, как он считает, минуты три. Потом кивнул на весы. Весы у нас висели во дворе с первой осени, на кронштейне от кран-балки, те, на которых он вешал гвозди, когда считать их по штуке стало невозможно: коромысло из трубы и две чашки из донышек бочки. Гирь к ним у нас не было никогда. Гирей у Славика с первой осени служило то, что пересчитано руками.

– Можно? – спросил он у казначея.

Казначей посмотрел на Лаэрнаэля. Лаэрнаэль на меня. Я кивнул.

Брезент с горкой мы со Славиком взяли за углы и перенесли к весам. Казначей пошёл следом с книгой и сел рядом на ящик. Славик отсчитал из горки сто монет, руками, по одной, вслух, на семидесяти сбился, вернулся к семидесяти и досчитал. Сотню ссыпал на левую чашку. На правую сыпал из горки, сначала горстью, потом по одной, пока коромысло не встало, и правую чашку ссыпал отдельной кучкой на край брезента. Потом снова. Коромысло ходило, казначей сидел, держа книгу двумя руками, и смотрел на него, не моргая. Кучек вышло четыре, и сотня на левой чашке. В горке на брезенте осталась одна монета.

– Пятьсот. И одна лишняя. Или какая-то из ваших тяжелее прочих.

Казначей не понял. Лаэрнаэль перевёл. Казначей, не говоря ничего, ссыпал сотню с чашки и все кучки в одну горку и пересчитал по одной. Считал он долго, до обеда. Саныч за это время принёс ему чаю дважды, и казначей оба раза кивнул, не отрываясь.

Монет вышло пятьсот одна.

Казначей посмотрел на Славика. Взял одну монету из горки и положил её отдельно, на край брезента, к Славику ближе. Потом закрыл книгу, встал и что-то сказал Лаэрнаэлю.

– Он говорит, – перевёл Лаэрнаэль, – что второй мешок он считать не станет. Он говорит, пусть его считает твоя чашка.

Славик взвесил второй мешок. Пятьсот, монета в монету. Лишнюю монету казначей забрал обратно, когда уходил. Подумал на полпути, вернулся и положил её снова Славику.

– Это за что? – спросил Славик.

– Он говорит: за чашку, – сказал Лаэрнаэль.

Славик эту монету в общий мешок не положил. Завернул в бумажку, отдельно, подписал и убрал в тетрадь, между страниц.

Последний вечер Рустам ходил по цеху один.

Ходил с ветошью и маслёнкой, от станка к станку, как ходил на Земле перед отпуском, которого у него за четыре года, кажется, не было ни разу. Смазал втулки на валу. Проверил ремни. Подтянул на прессе то, что не надо было подтягивать. У лазера постоял, открыл крышку, посмотрел на линзу снизу, с фонариком, как каждое утро, и закрыл.

Потом нашёл меня у щитка.

– Артём Сергеевич. Лазер без меня не включать.

– Не будем.

– Пресс через день смазка. Гере сказал. Маслёнки на валу через день. Саныч знает. Колесо, если запоёт, втулки в ящике. Бронза.

– Понял.

Рустам постоял, глядя на щиток.

– Вернусь. – И пошёл спать.

Про людей она сказала у горна, утром в день отъезда.