Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

пошёл над трактом низко, кругом, и вернулся, и Гера по этому понял, что идут свои, и побежал к воротам.

Стас говорил всю дорогу от ворот до бытовки и за ужином тоже. Рустам молчал.

Жила у короны, по Стасу, была за Ан-Виррен ещё день пути, в лесу, в долине, где деревья стоят такие, что пятеро не обхватят. Стояли над ней сто мастеров, как говорил Иллеан, только сто их было, может, в прежние времена, а сейчас сорок. Стояли с ручными съёмниками, каменными, по кругу, и каждый держал свой камень и каждый месяц его перечерчивал.

– И эльфы, и дворфы. Дворфы тоже. Наёмные. Тём, они там как на заводе. Смены у них. Только каждый со своим камнем.

Наш съёмник Рустам поставил в середине круга, на голую землю, где жила под ним была сильнее всего. Это место показал Иллеан, ходил полдня с лупой, щупал камни, у которых стояли мастера, и показал.

– Первый грелся, – сказал Рустам.

Стас кивнул.

– Сильно. Медь вдвое, и всё равно. К вечеру первого дня руку не положишь. Рустам ночь не спал, сидел и щупал хвост. А к утру встало. Не грелось больше. Держит. Мы неделю ждали, смотрели. Держит.

– Почему встало? – спросил Славик.

Стас пожал плечами.

– Не знаю. – Он посмотрел на Рустама. – Рустам говорит, медь притёрлась.

– Притёрлась.

Больше он ничего не объяснил, и Славик записал: притёрлась.

На наш съёмник положили двадцать пять светильников короны в первую же ночь. Утром они горели. Мастера стояли вокруг и смотрели, не подходя. Один, по словам Стаса, старый эльф с руками, чёрными от работы, подошёл, положил ладонь на наш съёмник, подержал и убрал. И сказал, что свой камень держит сорок лет, а этот держит себя сам.

– И что? – спросил Гера.

– И ушёл. Взял свой камень и ушёл. А назавтра пришёл опять. Стоять.

Второй мешок, вторую половину, привёз в Тихий Брод сам казначей и отдал Рустаму, в руки, и смотрел, как Рустам кладёт его на весы, которые казначей сам же привёз: эльфийские, с одной чашкой и с гирей на рычаге. Рустам взвесил. Сошлось. Мешок он нёс от Тихого Брода сам, не отдал Стасу ни разу.

Славик высыпал мешок на стол и взвесил на своих. Пятьсот. Монета в монету.

Про трактиры Стас рассказывал отдельно, после ужина, Гере, вполголоса. Рустам, проходя мимо, сказал, что трактиров в Ан-Виррене три, и что Стас был во всех трёх, в одном дважды, и что одна эльфийка там его до сих пор, наверно, ищет, чтобы вернуть ему телефон, который он у неё забыл.

Стас побелел и полез в карман. Телефон был на месте.

– Шутка, – сказал Рустам.

Гера смеялся так, что упал с лавки.

Про эльфийку в сером я у Рустама не спросил. Он не сказал.

Зато Рустам привёз Санычу подарок. Достал его из мешка последним, завёрнутым в лоскут той же серой ткани, в которую эльфы паковали светильники, и положил перед Санычем на стол. Плитка. Белая, гладкая, холодная, с ладонь, с тонкими серыми жилками, отполированная так, что в ней отражалась лампа.

– Это что? – спросил Саныч.

– Мрамор. От неё. Сказала: для полки. Под мыло.

Саныч взял плитку двумя руками и долго держал. Потом встал, ушёл с ней к умывальне и вернулся без неё. Утром она лежала в умывальне на полочке под зеркальцем, и на ней лежал наш кусок мыла, серый, с трещиной.

Третье писало я в эти недели дописывал сам, по пальцу в вечер, в конторке, за крючком. Так велел Стас. Нижний слой он оставил готовым, а второй я начал на третий день после отъезда обоза и к их возвращению дописал до середины. Линия у меня шла не как у Стаса. Шла толще, и в двух местах, где я не выдержал и дёрнул, на ней стояли наплывы. Я сверял под светильником на ребре и злился, и брался опять, и опять держал, весь лист целиком, как на чертеже, и не торопил.

Стас посмотрел мой второй слой в первый же вечер. Долго смотрел, под светом, поворачивая брусок на блине.

– Толсто.

– Знаю.

– Но держит. – Он показал ногтем на наплыв. – Это ты дёрнул.

– Дёрнул.

– А тут не дёрнул. – Он показал дальше. – Тут хорошо. Тём, тут как у меня.

Я посмотрел, где он показывал. Палец линии. Один. Как у него.

Писал я этот палец в тот вечер, когда у Славика дошло пиво и все сидели в бытовке, а я один в конторке, и ни про что не думал, даже про линию, и рука у меня в тот вечер не колола. Почему, я не знал. Стас сказал, что так и надо, и что объяснять он не будет, потому что сам не знает.

– Дальше сам. Я посмотрю.

Гроар приехал через неделю после Рустама и Стаса, и предупредил он об этом заранее: накануне от моста прискакал дворф на пони, с топором, из Хорновых, и сказал Тамми, что князь будет завтра к полудню, и что дракона князь видел и знает, а его люди к дракону не пойдут, станут у моста.

– Опять у моста, – сказал Гера.

Он с этой минуты не спал. Я это знал точно, потому что в три, когда я шёл смотреть машину, Гера сидел у горна, при светлом ещё от углей горне, и чистил молоток. Свой, Хорнов, на длинной ручке. Чистил ветошью, хотя чистить там было нечего.

– Гер. Спать иди.

– Не хочу. – Он поднёс боёк к свету. – Тём. А если он скажет нет?

– Не скажет.

– А если скажет?

– Тогда второй раз приедет. Ты ж Хорновых знаешь. Они меряют каждый десятый мешок.

Гера