Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

В цеху, у стены, у горна, стояла полка, которую Славик ещё в первую зиму назвал музеем. На ней лежало всё, что ломалось у нас в первый раз: первая волока, гильза, половинка гвоздильни, кусок козла из первой плавки, гайка с обломком метчика. Тамми эту полку видел. Он её, оказывается, запомнил.

Он поставил бутылку на полку. Подвинул, чтобы стояла прямо. Отошёл и посмотрел.

Бутылка стояла в музее, между козлом и гайкой.

Глава 30

Первая волока лопнула в масле.

Делал её Саныч. Рустама не было. Сверлить и разворачивать на токарке, кроме Рустама, у нас умел только Саныч, и он встал к станку на второй день после отъезда обоза и сказал, что волоки Эгилю он сделает сам, а то обещали до осени, а осень, сынок, она быстро. Заготовку взял из стали, что Рустам калил зимой под светильники, отжёг её у Ларни в горне, в золе, сутки, чтобы стала мягкой. Сверлил медленно, с маслом, проходил развёрткой, и полировал отверстие на палочке с пастой, с той, что осталась от линз, долго, по вечерам, пока отверстие не стало зеркальным, и Гера, заглядывая в него на свет, говорил, что видит там себя.

Калить понесли к Ларни. Нагрели до вишнёвого, Саныч сунул в бочку с маслом.

Зашипело, пошёл дым, и в дыму, из бочки, мы услышали щелчок. Тонкий, сухой.

Саныч вынул волоку клещами. По торцу, от отверстия к краю, шла трещина. Волосяная, как раз туда, где стенка была тоньше всего.

Саныч смотрел на неё долго. Потом положил волоку на наковальню и сказал Ларни:

– Твоя очередь, сынок.

Ларни взял волоку, повертел, поднёс к глазам трещину. Потом показал на противень у края горна, тот, с песком, на котором он отпускал метчики ещё в первую зиму.

– Резко. – Ларни постучал по бочке с маслом. – Масло для толстого. У неё стенка тонкая. Ей сначала в масло, а пока не остыла, вынуть. И в песок. Пусть в песке доходит.

– А не размякнет?

– В песке не размякнет. В песке дойдёт как надо. Метчики так дошли.

Вторую Саныч точил неделю. Калили вдвоём, с Ларни: Ларни грел, Саныч считал вслух, сколько держать в масле, и на счёт пять Ларни выхватил волоку клещами, дымящуюся, и положил в песок, и засыпал сверху горстью, и ушёл, и до вечера к песку никто не подходил.

Вечером Ларни разгрёб песок. Волока лежала серая, целая, без единого волоса. Саныч взял её и долго смотрел в отверстие на свет.

– Вижу себя. Старый.

Третью сделали так же, а за ней четвёртую, запасную. Первая, с трещиной, ушла на полку в музей, к бутылке Тамми.

Сани Хёгни пришли от Эгиля с первым летним обозом, в начале лета.

Пришёл обоз копанский, на пуховых ящерах, через мост, длинный, телег в двенадцать, и сани ехали на последней телеге, вверх полозьями, привязанные, и Гера узнал их с ворот, по накладкам из ольхи на полозе и по трём болтам в прожжённых дырках. Узнал и побежал навстречу, и бежал до самого моста.

Возчик, старый копанский дворф с бородой в две косы, отдал сани без слова, только показал на полоз, на накладки и что-то сказал. Тамми перевёл.

– Говорит: Эгиль велел сказать. Полоз – держит. Кто делал – хорошо делал.

Гера постоял над санями, гладя накладки.

– Это я делал. На льду.

Тамми перевёл и это. Возчик посмотрел на Геру и хмыкнул.

Волоки возчик ждал, что мы отдадим ему. Эгиль, видно, сказал ему, что завод отправит их с первым летним обозом, и он стоял у телеги и ждал. Ящик под них Славик сколотил ещё накануне и написал на нём углём: Эгилю. Копань.

Только в Копани я тогда обещал Эгилю другое: что привезу сам.

– Скажи ему, Тамми. Волоки готовы. Две. Привезу сам, до осени, как обещал. После свадьбы.

Тамми перевёл. Возчик посмотрел на меня, на ящик у Славика под мышкой, подумал и кивнул, и сказал, что так Эгилю и передаст, слово в слово, и что Эгиль поверит, потому что про нас в Копани говорят, что мы привозим. Славик записал за ним, со слов Тамми, что передать, и попросил возчика расписаться. Возчик писать не умел и поставил крестик, и Славик подумал, достал Ларнину азбуку, которую носил теперь в тетради, и подписал за крестиком его имя сам. Возчик долго смотрел, как он пишет.

Волоки остались в ящике на полке у токарки, обе, и третья, запасная, рядом.

Сани мы с Герой и Тамми отвезли Хёгни назавтра. На телеге Торке, который как раз шёл с овцой и согласился. Хёгни встретил нас у штольни, осмотрел сани, полоз, накладки, постучал по болтам.

– Эгиль не сломал. – Хёгни постучал по накладке ещё раз.

– Эгиль не сломал, – согласился Гера.

Про Гроара Хёгни уже знал: слухи по долине ходили быстрее обозов. Сказал Гере одно, уже провожая нас: подковы князю не показывай, сам увидит. Гера спросил, увидит ли криво. Хёгни сказал, что увидит.

Хёгни посмотрел на него, на Зину, которую Гера вёл рядом на поводу и которая теперь была нашей, и сказал, что сани эти без Зины он не возьмёт, потому что Зина к ним привыкла, сани к Зине тоже. И что раз Зина наша, пусть и сани будут наши, а заплатим, когда будет чем. Цену он назовёт.

Гера посмотрел на меня. Я кивнул.

– Цену весной скажу, – сказал Хёгни. И засмеялся, коротко, один раз.

Рустам и Стас вернулись через три дня после саней.

Пешком, с тракта, с юга, загорелые, пыльные, в сапогах, белых от дорожной пыли до колен. Без обоза: обоз остался в Ан-Виррене, а их до Тихого Брода довезли эльфы, дальше они шли сами. Гоша увидел их раньше нас, с опоры, и поднялся, и