Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

Сказала она это не мне. Сказала Тамми.

Тамми второй день ходил по заводу за Герой и за Стасом, учился, слушал, записывал на доске. С эльфами он не говорил: эльфов он стеснялся больше, чем дракона. Утром Саныч позвал его к бытовке и вынес ему пустую бутылку, ту, с жёлтой этикеткой, что убрал после костра.

– На. Тебе. Память.

Тамми посмотрел на бутылку. Руки не протянул. Убрал их за спину, обе, и отступил на шаг.

– Людское, – сказал он по-нашему. Тихо. – Людское – нет. Дед говорил. Кто рядом – ушли. Тоже.

Саныч постоял с бутылкой в руке.

– Сынок. Ты ж с нами сидел. Ел. Пил.

– Сидел. – Тамми смотрел на бутылку. – Не трогал.

Она была у горна. Пришла посмотреть на Ларни перед дорогой, с Иллеаном, и стояла у края, где кончался горн, со своей стражей, и слышала всё. Я видел, как она повернула голову, когда Тамми сказал своё. Видел, как спросила что-то у Лаэрнаэля вполголоса, и как Лаэрнаэль ответил.

Потом она пошла через двор к бытовке. Сама, по мосткам, придерживая подол.

Тамми, увидев её, побелел. Отступил ещё на шаг, к стене бытовки, и встал, и, по-моему, если бы стены не было, отступал бы дальше. Ларни у горна опустил молот. Я пошёл туда же. Гера тоже.

Она остановилась перед Тамми и подождала, пока подойдём мы.

– Твой дед говорил тебе, – сказала она, – что люди ушли все разом, и что те, кто стоял рядом с ними, ушли с ними. Я сие слышала. Сие говорят у вас в горах, и говорят тысячу лет, и я понимаю, отчего говорят.

Тамми смотрел на неё и не дышал.

– Ныне я скажу тебе, что пишут о том в книгах моих, – сказала она. – А ты, Артём Ковалёв, слушай тоже, и ты, Ларни из рода Дреск. Мои писцы жили при людях. Эльфы при людях писали всё: кто куда ехал, кто что строил, кто что сказал на совете. Сие у нас обычай. И когда люди уходили, мои писцы стояли у дорог и писали, что видели.

Она помолчала.

– Люди ушли сами. Все. В один срок, по своему слову, никем не гонимые. Никто их не забирал: ни гора, ни мы, ни те, кто за проливом. Проклятия не было. Сие писано рукой тех, кто видел, и писано в разных местах, разными писцами, и всё сходится. Те, кто был рядом с ними и ушёл с ними, ушли по своей воле. Их звали, и они пошли. Писано, что одни шли с песнями, а другие плакали, и что тех, кто не хотел, никто не неволил. Кто не захотел, тот остался.

Тамми смотрел на неё.

– Отчего ушли, – сказала она, – не писано нигде. Сие не знает никто, и я не знаю. Знаю одно, и сие писано ясно. Тем, кто остался, ничего не грозило. Никто из оставшихся не ушёл после. Ни в тот год, ни через сто лет. Ни дворф, ни эльф. – Она подождала. – Ни тот, кто сидел за одним столом с людьми.

Она отвела глаза от Тамми. На меня.

– Сие правда, Артём Ковалёв. Мне незачем говорить ему неправду.

Я кивнул. Сказать мне было нечего: про это я знал меньше всех стоявших.

Тамми стоял долго. Потом посмотрел на Саныча. На бутылку в руке у Саныча.

И протянул руку.

Голую, без рукавицы. Взял бутылку за горло и подержал. Держал крепко, двумя пальцами и всей ладонью, и рука у него не дрожала. Потом поднял бутылку к глазам, к жёлтой этикетке, и долго смотрел.

– Наше, – сказал Тамми.

Сказал он это по-нашему и громко, на весь двор, так, что у горна Ларни поднял голову. Саныч хмыкнул, отвернулся и стал смотреть на опору, на Гошу, долго и очень внимательно.

Она кивнула Тамми, один раз, и пошла обратно к горну.

Гера подошёл к Тамми и хлопнул его по плечу. Тамми качнулся и не выпустил бутылку.

– Наше, – повторил Гера. – Так и есть. Отвечаю.

Хёгни ещё был у нас. Ночевал он вторую ночь в бытовке, и говорил, что уйдёт, когда уедут гости, потому что гостей он проводить обязан, а дома его артель и без него копает. Про королевины слова я ему сказал сам. Он выслушал, глядя на бутылку у Тамми в руке, и буркнул одно слово по-своему, которое Стас переводить не стал. Тамми перевёл: правда.

– Тамми. Ты остаёшься?

Тамми посмотрел на Хёгни.

– Его, – сказал Хёгни. – Сам решает. Я говорил.

– Остаюсь. – Тамми подумал и добавил: – Толмач.

– Плату я назову.

Хёгни ждал. Тамми ждал тоже, держа бутылку.

– Как бородам. Четырнадцать в день. И сверху за язык. – Я подумал. – Половину того. Семь. Пока учишься. Выучишься, скажу ещё.

Тамми не понял, много это или мало. Он посмотрел на Хёгни. Хёгни подумал, сосчитал что-то в бороде и кивнул.

– Много. Это хорошо. Пусть отрабатывает.

Тамми достал из-за пазухи доску, положил на неё бутылку, уголь и что-то написал. По-своему. Стас потом посмотрел и сказал, что это число, двадцать один, и рядом слово, которое он не знал.

Ларни знал.

– Моё. Это слово: моё.

Уезжали они к полудню.

Возы стояли на тракте, гружёные, шатры сняты, кони запряжены. Сундуки со светильниками погрузили на передний воз, под полог, и возничий проверил узлы сам. Ящики со съёмниками погрузили отдельно, на воз, где ехали Рустам и Стас, и Рустам, прежде чем сесть, ещё раз открыл крышку первого, посмотрел на черту и закрыл.

Провожали их у среза все.

Саныч дал им мешок, тяжёлый: сухари, сало, лук, банку Санычева жира с графитом, на всякий случай, и бутылку из-под чего-то, заткнутую тряпкой, где