Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

сказала Лаэрнаэлю что-то по-эльфийски, коротко, и ушла. Лаэрнаэль задержался, сделал на дощечке черту и посмотрел на Ларни долго, запоминая. Потом ушёл и он.

Лаэрнаэль весь тот день ходил за Славиком.

Ходил вежливо, на шаг позади, с дощечкой, и Славик сначала этого не замечал, потом заметил и стал ходить быстрее. Лаэрнаэлю нужна была страница. Та, где у Славика сорок восемь дней счёта пятизнакового светильника, по строке в день. Корона, сказал Лаэрнаэль, желает иметь сие в своих описях, дабы знать, сколь долго держит, по записи, без слов на веру.

– Тетрадь не отдам.

– Тетради не надобно. Надобна запись.

– Запись в тетради.

Лаэрнаэль подумал. Предложил переписать к себе на дощечку. Славик посмотрел на дощечку, на воск, и сказал, что сорок восемь строк на неё не влезут. Влезут, так сотрутся. Лаэрнаэль предложил бумагу. Славик спросил, кто будет писать. Лаэрнаэль сказал, что он. Славик спросил, как Лаэрнаэль будет писать то, чего не может прочесть.

Кончилось тем, что писал Ларни. Вечером, после урока, людскими буквами, на эльфийском листе, со Славиковой тетради, строку за строкой: день, и слово. Горит. Горит. Горит. Тень. Пятно с ладонь. С монету. Сел. Лаэрнаэль стоял рядом и смотрел, как Ларни пишет, а Славик сидел напротив и смотрел, правильно ли. Когда дописали, Славик взял лист, сверил с тетрадью каждую строку и сказал, что сходится.

– Тогда подпиши. – Ларни подвинул ему перо.

Славик подписал. Лаэрнаэль свернул лист, убрал его к себе за пазуху и одёрнул плащ.

– Сие ляжет в описи короны, – сказал он. – Рядом с описью твоего завода, Артём Ковалёв, которую я писал на четвёртый день.

– Ту, где я занижал? – спросил я.

– Ту, где ты занижал, – сказал Лаэрнаэль без выражения.

Эльфийка в сером, лекарь, приходила к срезу дважды. Первый раз принесла Стасу какой-то отвар в чаше, горький, тёмный, и Стас выпил, потому что Рустам стоял рядом и смотрел. Второй раз пришла за чашей. Чашу ей отдал Рустам. Больше ничего.

Вечером в бытовке Гера подсел ко мне с кружкой.

– Тём. Славик тебя записал.

– Видел.

– Одну, пишет. Смотрел. – Гера отпил. – Ты чего одну?

– Наливали мало.

Гера посмотрел на меня. Тем же взглядом он смотрел на свою первую подкову, на палец шире копыта.

– Тём. Я тебя четыре года знаю. Ты на Новый год три выпиваешь, а потом песни просишь. А вчера одну. И смотрел.

Я ничего не ответил. Саныч у печки, не поднимая головы от своего листа с именем, сказал, что смотреть не вредно, вредно не смотреть. У них в деревне один так всю жизнь смотрел. Потом женился на другой, и правильно сделал, потому что та, на которую смотрел, была замужем.

– Она не замужем, – сказал Гера.

– Откуда знаешь?

Гера подумал.

– Не знаю, – сказал он. – Лёху спрошу.

– Не спросишь, – сказал я.

– Не спрошу. – Гера допил.

Вечером Рустам ещё раз сходил к ручью один.

Вернулся, когда стемнело, с пробной плитой на двойной меди под мышкой. Положил её на верстак у токарки, под лампу. Я подошёл.

Медь на ней была синяя по краям, как утром. В середине осталась красная, медная. Трещины не было.

– Весь день лежала, – сказал Рустам. – На том месте. Без ведра.

– И?

Рустам перевернул плиту, провёл ладонью по меди, по хвосту, по заклёпкам. Заклёпки сидели.

– Держит, – сказал он. – День.

Он положил плиту под верстак, к той, что треснула утром, и пошёл мыть руки. У бочки обернулся.

– Медь вдвое, – сказал он. – И хвост толще. И второй с собой. И смотреть первый день, не спать.

Я кивнул. Рустам вымыл руки, вытер их о штаны и ушёл в бытовку, и было слышно, как он там говорит Стасу, что выезжают послезавтра и что спать Стасу в дороге не придётся. Я постоял над верстаком.

Медь за день не потемнела дальше утреннего.

Глава 29

Светильники паковали эльфы, и паковали так, что Славик сначала стоял рядом и считал, а потом сел и просто смотрел.

Сундуки они принесли от возов свои, длинные, низкие, из того же светлого дерева без гвоздей, что и бочонки с элем, и внутри каждый был разделён тонкими дощечками на гнёзда. В гнездо ложилась одна пластина, завёрнутая в лоскут серой ткани, и над ней следующая дощечка, и так до верха. Укладывал старший из возничих, тот, что показывал нам костёр кольцом, а двое других подавали ему пластины с ветоши у горна. Подавали двумя руками. Брали у Славика, по одной, и Славик каждую отдавал под счёт.

– Сорок один. Сорок два.

Возничий на каждую цифру кивал, хотя цифр наших не знал.

Сто, считая тот, что она взяла у ворот в первый день, и пять запасных, как резал Стас. Неналитый, сто шестой, вырезанный при ней на лазере, Славик отложил в сторону и написал на нём мелом: наш. Возничий посмотрел на мел, на Славика и положил пластину обратно на ветошь сам.

Ларни у горна смотрел, как стопки на ветоши уходят. Когда последняя пластина ушла в сундук и возничий закрыл крышку, у горна стало темнее. Ларни взял клещи и пошёл раздувать угли.

Съёмник для короны Рустам вырезал за ночь, а за день мы его чуть не испортили.

Резал он его на первой запасной, по нашему файлу, только на плите толще нашей, и медь под плиту положил вдвое, как обещал, двумя листами, на заклёпках, и хвост вывел толще, жгутом из трёх. Вышло тяжело. Я поднял его с одного края и опустил.