Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

он так. Наша жила у рыжего ручья, там, где Гоша сидел в первую осень и где теперь лежит собирающая плита пары, у камня, под насыпью. Есть на ней место, где берёт сильнее всего: с краю, ближе к скале, Стас это мерил ещё зимой, по тому, как грелась плита. Если положить пробную плиту туда, одну, без пары, без воды, она возьмёт, сколько возьмёт, и тепло пойдёт в медь. Чем толще медь, тем дольше она держит.

– А мерить чем? – спросил я.

– Ведром.

Ведро было Славиково, с первой зимы, на десять литров. Им Славик мерил силу пары: ставил на плиту, засекал по часам, за сколько закипит. Славик, услышав, что берут его ведро, пошёл с нами сам, вместе с часами и тетрадью, хотя видно было, что идти ему тяжело.

Пробных плит Рустам вырезал две, пока мы спали. Одну на одинарной меди, как наша. Вторую на двойной, двумя листами на заклёпках, с хвостом, свитым из трёх. Черта на обеих была та же, что на съёмнике для короны.

На ручей пошли вчетвером: Рустам, Стас, Славик и я. Эльфам сказали, что идём смотреть руду. Это была правда, только не вся, и я подумал, что у нас на заводе это теперь называется по-дресковски.

Первую, на одинарной, Рустам положил на место у скалы, хвостом в мокрую землю, и поставил на неё ведро с водой из ручья.

Славик засёк.

Ведро зашумело быстро, быстрее, чем на нашей паре в цеху. Славик смотрел на часы и шевелил губами. Стас присел на корточки у края плиты, держа ладонь над медью, не касаясь, и через минуту ладонь убрал. Потом вода закипела. Потом медь под плитой у краёв стала темнеть, сначала тускло, потом с радугой, синим и жёлтым, и пошёл запах, острый, как от перегретого провода.

– Снимай!

Рустам снял ведро. Потом поддел плиту ломиком и стащил её с места на камни. Медь на ней посинела вся, и в одном месте, у заклёпки, лист повело горбом. Черта на стали была цела. Но Рустам перевернул плиту и показал: снизу, по меди, шла трещинка.

– Это у нас. У нас слабая.

– А у короны сильнее. – Славик записал. – На сколько, не знаем.

Вторую, на двойной, Рустам положил туда же. Ведро. Часы.

Ведро закипело так же быстро. Медь потемнела, но медленнее. Через полчаса края у неё стали синие, а середина держалась, и хвост, свитый из трёх, был горячий, но руку на нём Рустам держал, считая про себя.

– Держит.

– Тут держит.

– Тут держит. – Рустам посмотрел на жилу под плитой, на камень, на скалу. – Там не знаю.

Пробную на одинарной Рустам нёс обратно сам, в рукавице: она ещё не остыла. Трещинку на меди он всю дорогу трогал большим пальцем, через рукавицу, и, по-моему, проверял, не выросла ли.

Обратно мы шли молча. У ворот Рустам сказал одно: съёмник короне надо везти два, второй запасной, и ехать самим, смотреть, как он греется первый день. Если будет греться, как первая, снять, пока не сгорел, и положить второй, и смотреть ещё.

– Ехать. Тебе и Стасу. Как решили.

– Как решили.

Славик у ворот открыл тетрадь и записал под вчерашним, аккуратно, мелко: одинарная – трещина; двойная – держит; у короны – не знаем. Потом подумал и приписал: ехать.

Пока мы ходили на ручей, она стояла у среза.

Не у шатра. На траве, у самого края асфальта, одна, стража в тридцати шагах. Смотрела на опору, на Гошу. Гоша спал, свесив хвост вдоль решётки. Я подошёл и встал рядом.

– Твои ходили к ручью.

– Смотреть руду.

– Смотреть руду. – Она не повернула головы. – Сие я слышала от Лаэрнаэля. Лаэрнаэль слышал от тебя.

Я ничего не сказал. Она, по-моему, другого и не ждала.

– Твой счетовод пишет всё. Лаэрнаэль видел страницу, где у него счёт, кто сколько выпил. Ты, писано там, выпил одну. И смотрел.

– Это Славик так пишет.

– Сие Славик так пишет.

Мы постояли. Из бытовки доносилось, как Гера что-то доказывает, громко, и как Стас ему отвечает.

– Артём Ковалёв, – сказала она, не оборачиваясь. – Сколько живут люди?

Спросила она просто. Без оборотов, без третьей фразы. Может, оттого, что утро, а может, оттого, что вчера был эль.

Я стоял и смотрел на опору.

– У меня в книгах, – сказала она, – писано, что люди жили как мы. Что тот, кто был в силе, жил дольше нас. Что под конец они жили столько, что мои же писцы писали сие и сами не верили. Я верю. Иллеан говорит мне, что тот, кто у вас режет линии, видит их глубже, чем видит он сам. Мне писали, что у вас у сарая лежит камень, расколотый наискось, и что вы зовёте его памятником, и что раскололи его не молотом. – Она помолчала. – Сие правда?

– Блок. Бетонный.

– Блок. – Она кивнула и, кажется, запомнила. – Такой молотом не колют. Значит, вы в силе.

– Откуда вы про блок знаете?

– Сыновья вашего соседа чистили вам лоток. Соседа зовут Торке. У Торке жена. У жены сестра. – Она чуть пожала плечами. – Мне писали.

Я подумал, что сыновья Торке видели блок неделю, Гриша его видел, Хёгни его видел, и никто из них не спросил. До Ан-Виррена он всё равно доехал, с сестрой жены Торке. И что в долине теперь почти не осталось ничего, что можно спрятать за забором.

Про возраст она больше не спросила, и я не ответил. Она, по-моему, ответа и не ждала: спросила и сама ответила, своими книгами, и ответ её устраивал. Я стоял рядом и думал, что ответ её устраивает, а меня нет, и что говорить ей это сегодня я не буду. И