Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

– Сто, – сказала она. – Сто светильников мои повезут послезавтра. Твои двое поедут с ними, ставить. Сие решено.

– Решено. Только съёмника повезём два.

Она повернула голову.

– Отчего два?

– Один может сгореть. У нас первый сгорел.

Она смотрела на меня долго.

– Ты говоришь мне, что твоя вещь может сгореть, – сказала она. – До того, как я за неё заплатила.

– Говорю.

– Мне сего не говорил ни один мастер. За триста лет.

Я пожал плечами. Сказать на это было нечего. Она постояла ещё, потом кивнула, коротко, и пошла к шатру.

После обеда пришёл Торке с овцой.

Пришёл через холм, как ходил каждую неделю, увидел шатры за срезом, коней на лугу, стражу, остановился и долго стоял с верёвкой в руке. Потом увидел нас у бытовки и подошёл, обходя эльфов по широкой дуге. Овцу отдал Гере. Гера повёл её к опоре.

Гоша, когда Гера подошёл, поднял голову, посмотрел на овцу, на Геру и спускаться не стал. Лежал и смотрел. Гера постоял, подождал, привязал овцу к нижней перекладине и ушёл. Овца стояла под опорой и блеяла.

– Чего он? – спросил Торке через Стаса.

– Сытый. Вчера у костра, наверно, напробовался. Ему всё сдувало с лавок.

Торке посмотрел на опору, на Гошу, на эльфийские шатры и сказал, что дракон, видно, тоже гостей стесняется. Жена у него, сказал Торке, при гостях тоже не ест. Славик заплатил ему марку, как всегда, и записал.

Торке не уходил. Стоял, мял шапку, смотрел на шатры и на коней на лугу, которых в долине столько не бывало никогда, и на эльфов у реки, которые мыли этих коней и пели. Потом сказал через Стаса, что в Бочках только и разговоров, что про королеву у безбородых, и что Гриша рассказывает про это за кружку, и что за кружку уже рассказывает и то, чего не было. Что королева, мол, купалась в реке. Что дракон, мол, носил её на спине.

– На спине?

– Говорит, Гриша так говорит, – сказал Стас.

Гера засмеялся первым, потом все. Торке, глядя на нас, тоже засмеялся, хотя, по-моему, не понял, над чем.

Саныч в тот день учился печь лепёшки.

Пошёл он к эльфийским поварам сам, за котлом, который они так и не вернули со вчера, и обратно не пришёл до обеда. Когда я пошёл его искать, он стоял у треноги старшего повара, в его белом фартуке поверх ватника, и раскатывал тесто палкой на доске, а старший повар стоял рядом и поправлял ему руку. Тесто у Саныча рвалось. У повара не рвалось. Саныч ругался вполголоса, повар не понимал слов, но, судя по лицу, понимал всё.

– Тонко надо. – Саныч не оборачивался. – Чтоб свет сквозь. А у меня как подмётка.

Третья у него вышла тонкая. Повар взял её, посмотрел на свет, кивнул и положил на медный лист над углями. Лепёшка вздулась пузырём. Саныч не сводил с неё глаз.

Котёл он принёс назад с горкой лепёшек, тёплых, в меду. Половину съел Гера, не дойдя до бытовки. Вторую половину Саныч спрятал в бытовке, под топчан, туда, где раньше лежал мешок из-под цемента, и сказал, что место хорошее, проверенное.

Иллеан весь этот день просидел у горна.

С утра он рисовал, а Ларни бил, и так до полудня. В полдень Иллеан положил палочку и спросил Ларни, длинно, по-эльфийски, можно ли попробовать то, о чём Ларни говорил вчера: что знак для руки и знак для горна разные. Ларни подумал и кивнул.

Взяли обрезок калёной стали, тонкий, с ладонь, из тех, что Рустам держал под светильники. Иллеан сел к нему на чурбак, приложил лупу, взял из своего пенала иглу, тонкую, стальную, с костяной ручкой, и стал резать знак. Рукой. Тот знак, что вчера называл: белый. Резал он долго, не дыша, и линия у него шла тонкая и чистая, нигде не дрогнув, такая, какой я у руки не видел никогда, ни у Дреска, ни у Ларни. Положил обрезок на наковальню и отодвинулся.

Ларни взял обрезок клещами и сунул в горн. Неглубоко, в край, где жар был красный. Подержал и вынул.

Знак на обрезке был. Только половины линии в нём не было: там, где игла шла тоньше всего, черта выгорела и пропала.

Иллеан смотрел на это долго. Ларни ничего не сказал. Взял второй обрезок, взял у Иллеана иглу, неловко, всей ладонью, и вырезал тот же знак по-своему, в обход, толще, грубее, с тем местом, где линия у него шла не туда, куда у Иллеана. В горн. Вынул.

Знак стоял целый.

– В жар по-твоему не ляжет, – сказал Ларни. – Я говорил.

Иллеан взял третий обрезок. Посмотрел на Ларнин знак, долго, через лупу. И вырезал его. Ларнин знак, Ларниным ходом, в обход, только своей рукой: линия у него вышла тоньше Ларниной и чище, без единой ступеньки, а ход тот же.

Ларни сунул обрезок в горн. Вынул.

Знак стоял целый. Тонкий, как у эльфа, и целый, как у дворфа.

Королева в это время стояла у края горна, там, где горн кончался и начинался двор. Когда она подошла, не видел никто: Ларни смотрел в горн, Иллеан на обрезок, а я на них. Стояла она с Лаэрнаэлем и молчала. Посмотрела на обрезок в клещах у Ларни, на Иллеана, на Ларни. Ларни, увидев её, клещи не опустил и не поклонился, только выпрямился.

Ларни смотрел на знак и не дышал. Я это видел: так не дышит Иллеан, когда видит хорошую линию. Иллеан смотрел на Ларни. Потом засмеялся, тихо, первый раз, сколько я его видел, и сказал по-эльфийски одно слово.

– Что он? – спросил Гера, который стоял рядом с подковой в руке.

– Говорит: вдвоём, – сказал Ларни.

Обрезок Иллеан забрал себе. Ларни не спорил.

Королева