Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

Опять эль. На эле он что-то посчитал на полях, сказал, что всё сходится, и попросил ещё. Строки в тетради у него к полуночи пошли наискось. Гера заглянул ему через плечо и прочёл вслух, по слогам, как учил Ларни: эль – злой; своё – пиво; Хёгнино – хлеб; оттуда – память. Под этим стояла черта, и под чертой Славик писал что-то ещё, мелко, закрывая ладонью.

Потом она встала. Лаэрнаэль встал за ней, и стража. Я тоже встал. Не знаю зачем: она меня не звала.

Мы отошли от костра шагов на двадцать, по траве, к её шатру. Луна стояла над рекой почти полная, и от шатров на траву падали тени.

– Твой старик, – сказала она, глядя на шатёр. – Он прятал шесть сосудов.

– Прятал.

– И отдал при всех. Хотя мог сказать, что нет.

– Мог.

– Отчего не сказал?

Я подумал.

– Я на него посмотрел.

Она стояла и смотрела на меня. Долго. Потом кивнула.

– Сие я поняла, – сказала она. – Доброй ночи, Артём Ковалёв.

И ушла в шатёр.

Я вернулся к костру.

Саныч спал на лавке, привалившись к пустому бочонку. Гера с Хёгни пели, каждый своё, и Тамми пытался переводить обоих сразу. Иллеан и Ларни всё ещё сидели у среза над пылью, и знаков между ними стало столько, что было не разобрать, где чей. Славик сидел над тетрадью и, увидев меня, закрыл страницу ладонью.

– Что пишешь?

– Кто сколько выпил. Для порядка.

Он подумал и всё-таки показал мне последнюю строку. Там было: Тёма – одну. Смотрел.

Гера перестал петь, подсел ко мне на лавку и долго молчал, что на него было не похоже. От него пахло элем, Хёгниным тёмным и немного Санычевым, из бутылки.

– Тём. Она на тебя весь вечер смотрела. Отвечаю.

– Она на всех смотрела.

– На всех она смотрела по разу. – Гера показал пальцем, один раз, в сторону Саныча, Славика, Рустама. – А на тебя по многу. Я считал.

– Ты пил по кругу. Ты не мог считать.

Гера подумал и согласился, что не мог. Но сказал, что всё равно видел, и пошёл петь дальше.

Я сидел и смотрел на её шатёр. Свет у входа горел жёлтый, неровный, и стражник у шеста время от времени клал на шест ладонь. Потом свет погас совсем: она, видно, легла.

Гоша на опоре смотрел на огонь.

Глава 28

Утром двор был такой, что смотреть на него никто не хотел.

У среза лежали лавки, на боку, наша и две эльфийские. Чаши валялись по траве, деревянные, светлые, и по асфальту, и одна висела на ручке нашего котелка над холодным кострищем. Пустые бочонки стояли рядком, все пять, и у последнего, Хёгнина, кто-то вынул пробку и положил её сверху. У эльфийских шатров было тихо. Двое стражников стояли у королевского, на тех же местах, что и вчера. Может, они и не ложились.

Саныч прошёл по двору с мешком и собрал чаши. Все, сколько нашёл, наши кружки отдельно, эльфийские чаши отдельно, и эльфийские сложил у среза стопкой, на асфальте, чтобы забрали. Бутылку, что вчера убрал под лавку, он нашёл, вытер рукавом и унёс в бытовку.

Остальные вставали по одному. Стас вышел из бытовки, посмотрел на солнце, сказал, что солнца слишком много, и ушёл обратно. Гера сунул голову в бочку под водостоком, вынул, постоял, сунул ещё раз. Хёгни, ночевавший у нас на лавке, сидел у бытовки с кружкой воды и смотрел на мост долго и неприязненно. Славик пришёл к щитку с тетрадью, открыл её на вчерашней странице, долго читал свои строки, наискось, и закрыл.

– Ну как? – спросил Гера с мокрой головой.

– Всё сходится. Только почерк не мой.

– Твой.

– Знаю, что мой. – Славик снял очки. – Я про то, что не мой.

Кто что вчера делал, выясняли за завтраком, и выяснили не всё.

Гера, оказывается, обещал Хёгни подковать его пони. Хёгни это помнил, Гера нет. Хёгни повторил при всех, медленно, по-людски: подковать, четыре, к осени, бесплатно, потому что криво. Гера подумал и сказал, что раз обещал, значит, подкуёт, только пусть Хёгни скажет, кто сказал, что бесплатно. Хёгни сказал, что Гера. Тамми подтвердил по-нашему:

– Гера. Бесплатно. Я – слышал.

Гера посмотрел на Тамми долго и сказал, что толмач у нас теперь, выходит, ещё и свидетель.

Стас, оказывается, учил эльфа, который разливал эль, словам. Каким, Стас не помнил. Эльф утром прошёл мимо ворот, поклонился Стасу и сказал по-нашему, очень чисто:

– Короче.

Стас покраснел и ушёл за бытовку.

Саныч не помнил ничего и сказал, что так и надо.

Рустам вышел последним, в чистой рубахе, бритый, и по нему одному было не видно ничего. Он постоял посреди двора, посмотрел на всех нас, на лавки, на чаши, сказал, что понятно, и пошёл к токарке.

Медь под съёмник короны Рустам нарезал ещё ночью, вдвое, как обещал, и утром хотел её проверить.

Проверять было на чём. Иллеан у стола сказал, что жила у короны сильнее нашей, и что сто мастеров при ней берут малую долю. Насколько сильнее, не знал никто. Наш первый съёмник, в первую осень, сгорел за шесть минут, потому что взял больше, чем ему полагалось, и тепло девать было некуда. Если такой сгорит на жиле короны, в девяти днях пути от нас, починить его будет некому, а королева запомнит.

– Как узнать, сколько она даст? – спросил Стас. Он сидел на ящике у токарки с кружкой воды и голову держал неподвижно, чтобы не качалась.

– Никак. – Рустам вытер руки. – Тут проверить, сколько держит.

Придумал