Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

вы всё, что наливают. Вчера ты сказал мне, что пиво найдёшь, и потому спрошу: есть ли у тебя питьё оттуда, Артём Ковалёв, хоть одна чаша?

Пиво с той стороны у нас кончилось давно, в первую осень, и сказал об этом тогда сам Саныч, и все это знали. Лаэрнаэль у неё за плечом смотрел на меня без выражения. Стас смотрел в огонь. Славик открыл тетрадь, посмотрел туда и закрыл.

А Саныч на меня не смотрел. Смотрел в кружку.

Я вспомнил его вчера у ворот, с пустой кружкой. Найдём – это где.

– У ушлого человека, – сказал я громко, на весь костёр, – всегда есть ещё.

И посмотрел на Саныча.

Саныч поднял на меня глаза. Посмотрел долго. Потом поставил кружку на асфальт, встал, сказал одно слово, длинное и такое, что Тамми переспросил у Стаса, что это, а Стас переводить отказался, и ушёл в темноту, к бытовке.

Вернулся он не скоро. В руках у него был бумажный мешок из-под цемента, старый, порванный по углу, и в мешке звякало.

Он поставил мешок на асфальт у костра. Развернул край.

Бутылки. Тёмные, стеклянные, с жёлтыми этикетками, которые у костра было видно даже отсюда. Шесть штук. С Земли.

Тихо стало у костра. Даже Гера ничего не сказал.

Первым очнулся Славик.

– Саныч. – Голос у него сорвался. – Саныч. Это где было?

– Под топчаном. Под половицей. В мешке из-под цемента. – Саныч сел на лавку. – Половица не учтена. Ты, сынок, половицы не считаешь.

– Всю зиму! – Гера встал. – Всю зиму, Саныч. Мы с Тамми валенки сушили. Мы до Копани шли. Мы виверну… А у тебя…

Стас тоже нашёл голос.

– Шесть. Шесть, Саныч. А мы тут свою варим.

– А ты бы выпил. В первую же неделю.

Стас хотел ответить и не нашёл чем.

Рустам поднял одну бутылку. Повернул к огню этикеткой. Прочёл. Посмотрел на Саныча.

– Годно до марта.

– Пиво, сынок, срока не знает.

Открывали их на ободе Гериной подковы, той, что висела над умывальней: Гера снял её, принёс, и первую бутылку открыл ею одним движением, о край, и крышка улетела в огонь. Первую налили ей. В деревянную эльфийскую чашу, до краёв, с пеной.

Она взяла чашу двумя руками. Отпила. Подержала во рту.

– Горько, – сказала она. – И холодно.

– Из-под топчана.

Она повернула к нему голову.

– Сазонов Пётр Александрович, – сказала она, целиком, как вчера Лаэрнаэль, и наклонила голову. – Благодарю тебя.

– Пейте, дочка. Чего уж теперь.

Она отпила ещё, медленно, глядя на огонь, и лицо у неё было такое, что никто из нас не смотрел на неё в это время. Потом отдала чашу Лаэрнаэлю. Лаэрнаэль отпил, подумал, ничего не сказал и отдал Иллеану.

Остальные пять мы разлили по кругу. Каждому по глотку, и Ларни, и Тамми, и Хёгни, и тому эльфу, что разливал эль, и ещё двоим из свиты, которые подсели к огню и которых никто не звал. Последний глоток из последней бутылки Гера налил Санычу.

– Тебе. Ты прятал.

Саныч выпил.

– Сволочи. – Он поставил кружку. – Последнее отняли.

Дальше я помню не всё, и, судя по тому, что было утром, никто не помнит всё.

Помню, что Тамми переводил Хёгни. Хёгни к полуночи перестал говорить по-людски, хотя говорил на нём лучше любого писаря, и заговорил по-своему, длинно, про своего деда, про штольню, про стену, об которую кайло тупится. Тамми переводил по-нашему, для Геры. Получалось у него: дед – копать, стена – нет, кайло – плакать. Стас, слушая Тамми, переводил на правильный русский для меня, а Лаэрнаэль, слушая Стаса, по-людски для королевы, и к ней история приходила через три языка. Над тем местом, где кайло плакало, она засмеялась второй раз за два дня.

Помню, что Гера рассказывал эльфам про котелок. Как в развалинах, под Гошиной башней, в разорённом гнезде виверн лежал наш котелок, тот, что утащили у нас с дороги, и как Гера взял его при Гоше и сказал Гоше спасибо. Рассказывал он стоя, показывал руками башню, гнездо, котелок и то, как кланялся. Эльфы смотрели на Геру, потом на опору, где сидел Гоша, потом снова на Геру. Лаэрнаэль спросил, отчего дракон отдал то, что взял.

– Он его украл у виверн. А они у нас. Значит, вернул.

Тамми у огня кивнул.

– Кьяр. Котелок. Вернул, – подтвердил он по-нашему и для верности показал на котелок, который висел над костром и в котором Саныч грел воду.

Королева посмотрела на котелок, на опору и ничего не сказала. Иллеан записал что-то на своём листе.

Помню, что Иллеан и Ларни сидели рядом. Не говорили. Иллеан рисовал на пыли у среза палочкой знак, Ларни смотрел, потом брал палочку и рисовал рядом свой, и Иллеан смотрел. Так они сидели долго.

Помню, что Рустам ушёл к лотку проверить скобы и вернулся не один: шла с ним эльфийка в сером, та, с сумкой трав, и они дошли до костра и сели по разным краям.

Помню, что Саныч рассказал байку. Рассказал он её Тамми. Тамми сидел над пустой бутылкой, которую кто-то поставил на асфальт, и разглядывал жёлтую этикетку, близко, но рукой не трогал.

– Слушай сюда, сынок. У нас на старом заводе, в восемьдесят шестом, мастер был. Он на складе ящик такого держал. Под ветошью. Десять лет держал. На пенсию уходить, достал, а там уже не пиво.

– А что? – спросил Тамми. Это слово он знал.

– Опыт. – Саныч убрал бутылку к себе под лавку. – И не трогай. Это память.

Помню, что Славик пил. Пил он всё по очереди, как Гера, только медленнее и записывая. Эль. Своё. Хёгнино. Глоток с той стороны.