Читать книгу - "Биография Пролетарки - Борис Николаевич Полевой"

криком кричит. Ну, тут мы и познали, что и япошка — не ложка, за голенище не сунешь.

Помню, отслужил нам поп молебен и повели нас в дело. Как крикнет ротный:

— Вперёд, ребята!

Мы:

— Ур‑а‑а‑а!

И порубили мы японцев этих самых видимо-невидимо. Тут я и ногу потерял и отличие получил от начальства — крест георгиевский. Собственной моей рукой четверых зарубил. Будь теперь война — ещё бы послужил отечеству.

— Куда ты годен, кавалер, из-под пушек гонять лягушек?

— Я-то? Защищая отечество, ногу потерял, а ты на заду мозоли натирал.

Тут георгиевский кавалер обидчиво ковылял в каморку.

Но бывало напивался Топорков и тогда шли от него другие рассказы.

— Как подумаю я, братцы, страшно станет! Перед глазами явственно японец стоит, ну живой, и глаза косые со слезой смотрят «помилуй, дескать». А я колол в живот прямо пикой, как в подушку. Помню, ещё пику он ухватил руками, выдернуть сам из себя хотел. Как, думаю, за что я его убил? Что он мне худого сделал? А? Дома ждёт жена своего ходю, может и дети малые, как у меня, пищат, а отец не придёт. За другую просватала его пика, за мать сыру-землю. И другой так, третий, все… Как живые… Проклятые хозяева наши, толстопузые, жирно едят, мягко спят, бабами нашими пользуются, а мы из-за них кровь льём!! Из-за чего я ногу потерял? Нет, ты постой, кого я защищать пошел? Коли у меня всё имение — сапог да поленья? Родину? — плюнуть мне на Родину, да растереть, коль я на весь век, может, нечеловеком стал…

Иногда Топорков, работая шилом, тихонько пел солдатские песни:

Да на японс‑кой на чужбине,

Солдат рус‑кай уми‑ра‑ал.

Он дрожащею ру‑ко‑ою

Крестик медный прижимал.

И пел так жалостно, что жена бросала работу, а случившаеся соседка вытирала кончиком платка глаза.

Война

Непрошенная, нежданная, нелюбимая, нежеланная пришла война с немцами.

Казарма провожала лобовых:

Стой, машина, стой, вагон, Золоты колеса! Сидит Ваня на диване Курит папиросу! Э‑эх!

Каталась из конца в конец в тёмных коридорах удалая песня. Билась о стены, неслась, прячась в тёмных, паутинных углах:

Вышел месяц из тумана, Вынул ножик из кармана. Девок резать, баб душить: Всё равно на фронт иттить.

Но никто не обижался. Лобовые гуляли. Разве можно запрещать, ведь последний денёк и погулять не грех!

Песня лилась и ломалась с посвистом и дробью под писки гармоники. Иногда плескалось разбитое стекло, иногда орали:

— Кто я? Мазурик? Мазурик? Это вот видел?..

— У меня свой, покрепче, на нюхни!..

— Ты что, за воротки хватать, за воротки? Хрясь, хрясь!

Тогда взрослые выползали из каморок и уговаривали:

— Брось, брось, Вася, успокойся. Брось.

А он:

— Что,— за воротки хватать? Пустите меня, пустите, я ему башку оторву.

Лобовые гуляли…

…Утром, к зелёному хозяйскому дому подкатил лихач. В полдень знали, что приехала Морозиха и сам. Потом прошёл слух, что Морозиха ездила к губернаторше. К чему бы?

— Душенька, какая симпатичная эта Морозова, честное слово. Знаешь, заехала утром ко мне. Про неё говорят — староверка, строгая. Нисколечко,— наоборот, такая приятная, интеллигентная! — так рассказывала хорошенькая губернаторша мужу вечером.

— И, знаешь, предложила организовать общество вспомоществования раненым воинам. Как это хорошо — помочь солдатикам! Корпию щипать не годится,— вата есть. А вот рубашки шить — ах, как это мило, честное слово. Я буду председательницей, знаешь, в коричневом платье, с красным крестом, ко мне идёт коричневое. Её, Варвару-то Алексеевну, выберем почётным членом… Да… А, знаешь, у меня к тебе просьба: дай нам в секретари этого Филимончика, он душка такой. Зачем его держать в канцелярии? Дашь, ведь? Ты у меня дуся, да…

Дамы кромсали куски бязи. Шили рубашки, годные разве только на покойника. Ставили благотворительные вечера, сборы которых проедали на шоколаде.

Секретарь-Филимончик — писал протоколы, а старушка-ткачиха, Елена Михайловна, получила от сына письмо:

— Ещё, мамаша, слёзно прошу тебя вышли хоть сухариков, хоть чёрных — есть нам нечего. Отощали. По колен в воде мёрзлой стоим, от этого есть ещё пуще охота.

Елена Михайловна продала часы мужа покойного с надписью на крышке: «Петру Чижову от товарищей в 25‑летний юбилей» и отослала посылку сыну на далёкий фронт.

«Тверская Правда», 24 ноября 1926 года

VII

Перед рассветом

Сырость и мгла, холод и снег. Жёлтая коробка с решётками сквозь кисею тяжёлого, мокрого снега. С Волги льётся молоко тумана. Тихо и жутко. Лишь протрусит по шоссе невидимый извозчик, да в Затверечье трещит сторож.

— Стой, кто идёт?

— Губернатора канцелярии чиновник!..—

Сырость и мгла, холод и по известняку одинокие шаги.

— Ча‑со‑вой!

— Здесь.

За тюремной стеной тревожно. Приехал чиновник. Привёз приказ:

— «Перевести всех политических в Санкт-Петербург срочно. Секретно».

Часовым:

— «При малейшей попытке к побегу после третьего окрика стрелять».

Администрации:

— «Усилить охрану, дать тройной конвой провожаемым в военное время»…

А на заводских слободах набухали и зрели новые семена. Кто-то проносил листовки на папиросной бумаге. Их читали взасос. Кто-то утрами обвешивал столбы воззваниями о рабочей и крестьянской правде. Утрами перед сменой стражники обходили заборы и скребли их шашками.

Рабочие мимоходом бросали едко:

— Что, перед праздником убираетесь что ли, чистоту наводите?

— Ну, и на нашей улице будет праздник, и мы чистоту наведём, будьте спокойны!

— Трёте? Ну, трите, трите,— ваше дело.

— Бог помощь, сосед Пахомыч, тереть тебе, не вытереть. Шашку, служивый, притупишь!

Стражники прятали голову под хвост и угодливо улыбались.

Директор ткацкой, Петр Трофимыч Марков, выкинувший после 1905 года побольше тысячи с фабрики, ходил на фабрику с лакеем-татарином. А сзади ковылял хроменький человек в котелке.

— Сыщик,— говорили про того.— Охранять, значит, поставлен, на случай нападения. Нынче народ, значит, лихой!..

Семнадцатый год на фабрике

Много было переговорено, перетолковано, но когда в неурочный час протоиерейский бас гудка на Каулинской потряс влажный и весенний воздух, многие оглянулись с недоумением.

— Что это? Не пожар ли уж?

Но гудок выл как-то особенно радостно с переливами, то затихая, то усиливаясь, то захлёбываясь в собственном голосе.

Казалось, что кто-то тёмный повалил другого, зажал ему ладонью рот, но тот, отбиваясь сквозь ладонь, звал людей к чему-то. К чему?

И все поняли, что началось.

Какой-то мальчишка, бегая из зала в зал, кричал:

— Дяденька, кончай работу! Каулинские встали… Сюда идут, сам видел!..

— Свободу теперь, значит, заберём. Свободные мы будем: хозяина побоку, купца взашей, сами себе