Читать книгу - "Биография Пролетарки - Борис Николаевич Полевой"

— А по что вам знать, кто я буду такой,— отвечает он.— Уж коль вам так интересно,— я грузчик со станции.

— А ступай-ка ты лучше, грузчик, по добру по здорову. Ноне ночь-то тёмная, неравно на фабрике заблудишься, домой не воротишься.

Свернулся он, как ёж, и убрался от нас. Только и видели. Потом Афанасий Кривобокий надоумил, что это провокатор. Жаль нам стало, что отпустили: шею бы ему наломать, или в рундук головой сунуть, сукина сына.

Бастуем

— Эх, времячко то было, вспомнить,— враз молодым встанешь, годков два десятка с плеч скинется. Праздник был рождество христово, большой по тому времени праздник. Ну, а в этот год и забыли думать о нём. Мороз лютовал, про мороз забыли. Такая давка на улице была, как на крестном ходе. И кто что волокёт, всё к воротам: кадки, ящики, тюки, двое столбы пилят, ещё двое воротилу с харчевой лавки скинули и волокут. Баррикады мы тогда строили. Гляжу (я сам-то тогда столбище тащил) баба тяжёлая кипу катит. Кричу:

— Что ты, молодуха, делаешь, разве можно по твоему положению таскать. Где! — поглядела на меня, эдак улыбнулась:

— Не мешай, говорит, дедушка, общее дело!

Так этот случай мне в ум запал. По гроб жизни не забуду. А то вот ещё тоже старичок один плотник. Видать, что деревенский. Глядел, глядел он, как парнишка над доской тужится, гвозди вбивает, чтобы потом под кавалерию подсунуть.

— Эй, ты, свинёнок! Кто же так делает. Дай-ка топор, вот как надо-то.

И начал работать себе старик. В это время гляжу, а из-за ларька словно палка какая торчит железная. Так во мне и похолодало: ружейное дуло, да прямо на старика.

— Отец,— ору я,— ляг на земь, на пузо, а то пристрелят.

Только он лёг, а из-за ларька как пальнёт. Пуля в соседстве оземь чиркнула. Оказалось что же? Жандармишка — гад — залез за ларёк, да и целит в нас, всё равно как в глухарей.

Кончили мы баррикаду, рукав пожарный провели, водой заледенили, проволокой внутри замотали. Пошёл в ту пору я на завод, ребята наши крюки там из прутьев ковали, на случай защиты. Ну, а как воротился, гляжу народ волокёт кого-то. Бабы рёвом ревут. Спросил в чём дело. Оказывается, что парнишку, Дешёвого по фамилии, жандармешка пулей уложил. Ночку я всю у ворот скоротал — караулили мы, пускали за ворота по билетам.

А к утру с солнышком, снова вся фабрика поднялась. Глянь, а с Бараньей Горушки две пушки на фабрику наведены. И возле них солдаты от мороза прыгают, руками размахивают, греются. А вскорости и кавалерии показалось видимо-невидимо. У вала началась и к Птюшкиным болотам всё идет: как быть?

К этому времени бумага разошлась по рукам от стачечного комитета. Разойдись по домам — сила солому ломит. Ну, мы пошумели, что греха таить.

Однако разошлись и пока баррикады солдаты рушили, все укрылись.

Вот они какие дела-то были.

«Тверская Правда», 16 ноября 1926 года

Мы куём пики

Фабрика стояла!

Над Тверью разорвалась дымная пелена и над фабрикой встало прозрачное холодное небо. Тьмаку, густые радужные воды которой не помёрзли даже в лютые морозы, заметало чёрным чистым льдом. Это произошло первый раз за десятки лет, первый раз встала фабрика, работавшая без перерыва с самухинского бунта.

Вечером 25 декабря начали расти баррикады. Их строили при кровавом зареве дымных костров. Казалось, очистившийся от копоти и угара фабричный воздух действует как кислород, осеняя людей радостным, бодрым возбуждением. Они не ходили, а бегали, не говорили, а кричали и работали, не зная усталости.

Днем 26‑го баррикады уже преграждали пути в фабрику. Каждая из них имела своё лицо. На той, что замыкала главные ворота, торчали ржавые доски капустных бочек, выкаченных из харчевой лавки, громоздились щиты разгромленных ларьков, а по бокам лежали, как рёбра, телеграфные столбы, опутанные проволокой. В основе баррикады у Краснослободских ворот лежал опрокинутый трамвай, обложенный столиками, шкафами, креслами, выброшенными из окон трактира «Союз русского народа». Сверху чья-то рука поставила три фикуса в зеленых кадках. Они стояли жалкие и смешные со скрученными от мороза листьями. У хлопковых ворот баррикада была воздвигнута из громадных кирпичей, хлопковых кип, заваленных дровами и посыпанных осколками бутылей из-под кислоты.

Строили баррикады люди, не спавшие всю ночь, не евшие целые сутки, но работа шла непрерывно, упорно, напряжённо и деловито. Старик, сдерживая одышку, старался поспеть за другими и не отставать от молодых.

— Отец, ухо отморозил,— крикнул ему парень, кативший громадную, скверно пахнущую гнилой капустой бочку.

— Которое? — серьёзно спросил старик и, продолжая подпиливать телеграфный столб, левой рукой принялся оттирать ухо.

Когда столб упал, стряхивая с берёз иней, старик выпрямился и, тяжело дыша, огляделся. Перед ним на коленях стояла женщина с пятнистым лицом, с разорванными ужасом, страхом и болью губами. Она упиралась руками на доску, которую только что несла, щёки её дрожали, лицо было потное. Старик узнал Нюрку Сторожеву, увидел её большой живот и вдруг понял:

— Нюрка! ты никак того… родишь.

Она слабо махнула рукой и кривящимися губами прошептала:

— Помочь хотела… Да, вот видишь. Домой бы пойти. Пётр-то в заводе со вчерашнего вечера, сказать бы ему.

Подбежал маленький вертлявый конторщик, у которого из шалевого заиндевелого воротника торчал кусок бледного, чирого лба и маленький красненький носик. Он как-то нелепо взмахнул руками и звонко прокричал:

— Товарищи, чего стоите? Скорей заканчивайте своё дело, враг не ждёт.

— Чего машешь? Бабу бы лучше, того лучше домой бы родить свёл,— серьёзно сказал старик. Конторщик удивлённо хлопнул красными ресницами, беспомощно огляделся кругом, увидел двух несущих обломки жестяной вывески конторы, схватился рукой за вывеску и трусцой побежал за ними.

— Эх, чернильная душа,— презрительно сказал широкий человек в кучерской шапке.— Эх, молодуха, время-то ты больно неподходящее выбрала. Ну, пойдём, доведу, что ли. Он бережно взял её за плечи, приподнял и осторожно повёл. А мимо них сновали люди, несли доски, столбы, ящики из-под катушек, какие-то шкафы, стулья. Росла громадная баррикада, прикрывавшая фабрику своей широкой грудью.

Старик медленно побрёл к заводу. Оторвавшись от работы, он сразу почувствовал громадную усталость: тело болело и ныло, горело отмороженое ухо. По дороге его обгоняли женщины. Они что-то несли, завёрнутое в платки, шубы.

— Красавица, что ты тащишь? — окликнул старик. Женщина на миг замедлила шаг. На