Читать книгу - "Биография Пролетарки - Борис Николаевич Полевой"

Мудрый читал переданное лазутчиком письмо, его усталое лицо вздрагивало.

— Товарищи, из Москвы пришло сообщение, что на Пресне взяты… последние баррикады. Вооружённое восстание…— как бы не веря тому, что говорил, он судорожно схватил четвертушку бумаги, взглянул на неё, медленно смял лист и потом, овладев собой, добавил…— Вооружённое восстание в Москве подавлено…

«Тверская Правда», 24 января 1932 года

VI

Чёрные дни

Надломленное тело огромной фабрики долго не могло поправиться. Фабрика в 1905 году стояла второй месяц. Изголодались, исхолодались фабричные. Чёрными тенями бродили они по коридорам казарм. Истопники не топили печи, да и печь-то нечего было.

Если и было кое-что в тощем сундучке,— давно всё ушло в лавку Семена Клещова, что торговал у главных ворот и Михея — у Красных. Когда в сундуках виднелось щелявое с тараканьими следами дно,— повздыхав вечер, тащили рабочие в лавки свои праздничные наряды, накопленные тяжёлым трудом.

Изредка в казармы проходил слушок:

— Егору расчёт вчистую, велено на вольную выбираться, зачем главарём был, когда бастовали.

Слух принимали вяло. А когда выбиравшийся, захватив под мышку всего, что добра осталось, заходил в соседские каморки проститься, прощались неловко и виновато.

— Прощай, прощай, милый, посиди напоследок-то, може нужно чего? Вот цветики-то плохо нести,— зима, поморозишь. Поставил бы у меня до лета…

— Э‑э‑эх! Чаем бы угостил, да вишь, дело какое, уже неделю не пьём, щепотки нет. Кипяточку разве принесть…

А когда заревели на заре гудки, невесёлое это было утро,— шли понурившись, молчаливо, не бренча чайниками, не разговаривая весело. Многим в табельной табельщик кричал с усмешкой:

— Не туда попали‑с, не изволите ли оглобельки поворотить, ха, ха! Для вас место не припасено.

— Поцелуй пробой да ступай домой, с богом!..

— Как так?

— Очень даже просто. Бастовать умел, значит, хозяин не по вас, ищите другого.

— Сволочь!

— А это уж как вам будет угодно, барон фон-граф Лепёшкин. Коль благородного обращения не понимаешь ступай вон!

— Да жена, дети у меня.

— Поклонись жене, деток от меня поцелуй.

— Сука легавая, лизоблюд.

Но тут уже стражник-казак подходил, крутя ус.

— Ты что, человече, давно наказания не пробовал? Тут тебе не казарма лаяться. Ступай же до дому, а то!..

Прослышали, что печатный мастер, Владимир Иванович Решетов понимает положение, ставит на работу семейных. Его ловили на мосту. Когда старик шёл на фабрику, женщины его хватали за рукава, семейные рабочие, стыдясь попрошайничества, угрюмо и деловито говорили о положении. Решетов выслушивал их.

— Эх, ребята, ребята, что наделали! Сами теперь страдаете. Против рожна не попрёшь. Ладно, приходи завтра, хоть пока на чёрную, а там видно будет.

Потом у него мест не стало.

— Где, ***, разве на всех у меня места хватит. Уж и так лишку ставлено, нагорит мне за вас.

Старик, отмахиваясь, торопливо семенил дальше.

Конец Семена Чугунова

Придя в себя, Чугунов почувствовал страшную пустоту в правой ноге. Двинул — тупая боль заживающей раны. Хотел повернуться — застонал. В глазах расплылись круги зелёные с жёлтым отливом. Койка ушла вглубь от жёлтой стены. Всё скрылось в серой мгле, остался лишь запах, тяжкий запах больницы. А по бокам захлопали станки с прыгающими, дырчатыми, серыми лентами.

Дарья,— жена Чугунова,— сунулась было в больницу с красненьким узелком, от которого пахло чесноковой колбасой и с краешка торчала булка.

— Куда, куда, тётка, видишь приёма нет, вот тут написано,— оговорил её Тарасыч,— старый больничный сторож.

— К мужу, я миленький, к мужу. Ногу ему размозжило. Слыхать, отрезали, так я…

— То‑то, к мужу. Много вас туг. Забота с вами… Самое наше последнее дело.

— А как он не помрет, а? Знаешь чай, Чугунов, подмастерье, с Жекарда.

— Ничего, авось вылечут. Ногу говоришь, оторвало, это дело худо. А ты бы шла домой, ей-богу. В час приходи, в час — тогда пущу, мне разве жалко, тут дохтура…

Опять прояснился у Чугунова ум.

Что то было?.. Да… Вчера на фабрике… Вчера‑ль? Может, раньше, кто их знает.

К концу дня Чугунов полез посмотреть: в третьем ряду станок недосеки давал… А потом тяжёлое колесо в ногу. А на Петра Сергеева позабыл простой из-за поломки записать. Пожалуй, взыщут, семейный человек, жаль. Ещё, ба‑тюш‑ки, не выписал челноков, как же теперь? Простой залу, как же быть?

И опять плывет стол, вздрагивая и качаясь, из-за челноков простой, простой. Простой всего зала. Убытки.

— Бредит, до ночи не доживёт… гангрена. Уж разложение вошло в полость живота, видите, чёрная полоса,— говорил доктор старушке-фельдшерице.

— Очнётся, дайте этого.

Доктор наклонился и пробежал карандашом по листочку.

Потом:

— «Во имя отца и сына и святого духа, причащается святых тайн раб божий Семён».

Ложечка стукнула о зубы и вино растеклось по щеке. Рыженький поп пропел что-то быстро-быстро, торопясь причастить неважного человека, повонял кадилом, ткнул в холодные губы крестом и ушёл.

Через час Чугунов, очнувшись, бормотал.

— Как же… челноки-то?.. выписать… жена…

Вытянулся, раскрыл широко рот и, глотая посиневшими губами воздух, умер.

На следующий день жена пришла в час. Подмышкой был красный свёрток, пахнувший чесноковой колбасой.

— Ну, как, дедушка, радостно встретила она знакомого старика. Колбаски, вот, ему принесла, яичек сварила всмятку. Можно теперь?

— Не надо теперь ему. Помер он, выходит,— отворотился старичок.— Вишь, ты, какое дело. Не убивайся больно-то, золотко ты моё, все помрем, потому кому какая планида положена.

Он поднял упавший узелочек.

Целый месяц вдова ходила, плакалась, просила. Прохарчилась, продала всё, что было.

Отвечали: сам виноват, не попадайся и пенсии не дали. И потом уже из милости 9‑летнего сынишку приняли в подвал щипать свалявшийся хлопок.

«Тверская Правда», 17 ноября 1926 года

Человек на деревянной ноге

О войнах жители 156 казармы слыхали только от Топоркова Ефима, тихого и чудаковатого человека на деревянной ноге, что чинил на всю казарму обувь и жил на хлебах у жены-ткачихи.

— Война — это такая, братцы мои, вещь, которая спроста не случится,— рассказывал Топорков.— Если, скажем, один царь другому на каком-нибудь банкете раза по шее даст или из-за земли поссорятся,— вот и вышла война. Был у нас в отряде Рыбаренко — хохол, говаривал: «Пановья дерутся, а у хлопцев чубья трещат». И как, братцы мои, трещат чубья эти самые! Что чубьям,— головам нет числа, ровно с одуванчика цветка ветер семена сдунет — столько солдатских головушек за день слетит.

Шли мы, помню, с отрядом. Про японца, значит, был разговор. Шапками закидаем, заплюём! Ну, шли весело, только как стали попадаться нам на встречу возы, а на них раненые, как дрова накладены; кто стонет, кто охает, кто