Читать книгу - "Биография Пролетарки - Борис Николаевич Полевой"

— Не курите? Эхе‑хе‑хе, ребята вы, ребята, желторотые щенята… Не курите? И все вы такие-то — не курите, не пьёте, по бабам не стреляете, девок не гоняете. Себя не тешить с молоду — старость вспомянуть нечем. Все, все, как рожь в овсе, семя хорошее, а всё-равно лошадь с’ест. Жизнь-то она богом на то и отпущена, чтобы себе жить — не тужить, родителей тешить. Она, жизнь-то, короткая и в писании сказано: «не согрешишь — не покаешься, не покаешься — иже спасён не будешь».

Говорящий выхватил из грудка головню, раздул её. Тлеющийся свет озарил морщинистое лицо с козлячьей бородкой и шрамом на левой щеке. Голос у старика был мягкий, гладкий, речь плыла плавно, глубокой речкой,— складная, густо посолённая прибауткой и басенкой.

— Эй, молодец, ты чего звёзды считаешь? Всё-равно всех не счесть. Али уснул? Гляди-ка, рыбешка-то — тово, и гляди — лесу оборвёт, эва, как водит.

Я поднялся и тихонько пошёл по гонке, где у конца торчали наши удочки. С одной из них я снял жирного ерша, колючего и сопливого.

— А ты плюнь на наживку-то, обязательно плюнь, рыба завсегда берёт охотнее, когда плюнешь! — посоветовал из темноты мягкий стариков голос.

Река ленивая и полная шагала вниз, шепча струйкой и подгрызая берег. В Рябееве пропели петухи и вправо за лесистым крутояром рождался день. Вернувшись к костру я застал разговор:

— Что это плывёт, Борька, как думаешь?

— И к чему бы, в примеру, плыть? Не иначе — мальчишки поганцы солому зажгли да вниз пустили, озорничают. А раньше… А мало ль, что тут раньше бывало! Эх, отошли денёчки, померли люди. Богатыри-люди, не в пример нынешним…

Старик помолчал,— видно горящая солома зажгла на его мозгах многолетнюю пыль…

— Нет, что я теперь — последний человек, паразит, как нынешние товарищи говорят. А раньше может я первым человеком был. И по этим местам, почитай, от самой Залогинской фабрики и по самую Поповку. И на фабрике управляющий, Иван Иванович, мне первый дружок. И Никулин сам, да кого ни возьми. Куманёк мне, Никулин-то, я дочку его крестил. Да, стало быть, кум, потому я и у хозяина, Ивана Абрамова, а, допрежь того, Арсенья Абрамова, был самый, что ни есть, наипервейший охотник, да и вообще…—

— Вот сейчас солома-то плывёт, а раньше-то здесь лодочки-моторки хаживали. Вот плывёт, эдак, горит костёр костром, мне и вспомнилось, что и светляков в «Иванов день» на лугу лодок этих ходило, плавало. И на каждой-то лодочке по купцу, по именитому, со приказчиком, а всех-то лучше, да больше лодка Морозова — «Новинка». Вот люди тогда были, так люди, а теперешние — что? Тараканы от них дохнут. Хоть, к примеру, вот, скажем, Арсений был, что захочет — подавай, хоть ты тресни, а подашь — озолотит. Вот, к примеру, сказать,— слабый он был к бабам. Полюбилась ему дьячкова дочка. Эн из той церкви, что вон за той горушечкой притулилась. Да, ну и не то, чтобы она из себя казиста была, а так. Ну он к ней и под’ехал. А та — ни в какую, т. е.— отказ. Он ей и миткалю, и ситцу, и орехов — не берёт. А дьячёк жадюга был. Всё бывало приберёт себе. А с дочкой ничего не поделать. Другие с первого шерстяного платка, аль с козловых бареток сдавались, а эта — никак: — что ты будешь делать? Жених, видишь ли, у ней был просватан. Ну, и говорит мне Арсений:

— Предоставь,— говорит,— мне её, Ермилыч, добра не пожалею, озолочу!..

— Ну,— говорю,— зачем такие слова говорить. Я готов для вас на всё и задаром. А не лучше ль будет Кузнецова дочка, девка сдобная, тёплая, что твоя печь? Или ещё вот Дашка с Отмичей? В один момент предоставлю: — писанка!..

— Не надо мне,— говорит,— троих. Хочу Ольгушку (это её так, Ольгой, выходит, звали, дьячкову дочку).

— Я, конечно дело, пошёл к старшине, кум он мне был, и жениха-то её марш в солдаты, вне очередь. Девка, конечно, убивалась, а парня забрили-таки. Одинокая девка, что в поле горох, да репка. Кто ни пойдёт — щипнёт. Однако, не сдалась. Я ей, дуре, добра желаючи, в шелке, в бархате ходить обещал, а она мне в ту пору всю рожу поцарапала. А, ты так? — думаю себе, ну, ладно! Снарядил я коня, да вечером, как она по-воду шла, настиг, да на лошадь, да и в Поповку. Ну, нашли вёдра, думали утонула девка по жениху горюючи. Но дошли всё же вестишки, что живёт она в Поповке, у Морозова. Дьячёк жалобу в консисторию понёс. Однако, известно,— человек ежели богатый, тряхнёт, да мошной брякнет и будет по-твоему. Золотым-то молотом не диво и железные ворота пробить. Пошёл, дьячёк, а там ему от ворот — поворот вышел.

— С сильным не борись, с богатым не судись! И ушёл дьячёк не солоно похлебав.

В эту пору пришла в волость бумага на предмет розыска беглого рядового — Павла Кучерова. Кряду же и завод Морозова — кирпичный. Не этот, не Рябеевский, а выше — Синебрюховский, загорелся. А потом прошёл слух, что лихие люди лесом похаживают. Тут и у меня петух красный пропел. Проснулся — горю с четырёх концов. Выскочил в окно. Гляжу — Павел, он самый, да на меня. Умолил я его отпустить, а как обернулся он, я ему поленом по голове как дёрну, и покатились мы по земле. Я-то кое-как нож достал, а он вырвал, да как полыснёт мне по роже. И не быть бы мне живому, кабы люди не поспели. Его схватили. Связали. Уж и бил я его, и ногами, и по всякому, как валялся он связанный. Замертво в волость свезли. Всю мне рожу испортил, чорт. Ну и упекли его под суд. Видно, не бывать плешивому кудрявым. Ну, известно, мне Морозов дом-то лучше сгоревшего втрое поставил. А теперь хуже я пса. Прохода мне не дают. Я ли их дураков на работу не устраивал, э‑эх!..

⁂

Солнышко встало розовое, свежее. Старик поднялся, собрал удочку и, видя, что и мы поднялись, сказал:

— Вам куда? — Влево? Ну, тогда мне вправо. Счастливо оставаться.

И, согнувшись, пошёл он по траве, оставляя тёмные следы.

«Тверская Правда», 9 декабря 1926 года

Ровесники Пролетарки

Заволжский день начинается рано, когда ещё ленивый зимний рассвет не засенит пыльные окна. В левом углу фабрики басовито и сипло крякнет гудок, и когда первый робкий луч заблудившегося в корпусах солнца еле слизнёт тьму, старичок Крылов уже на месте, сидит на низкой лесенке, между столом, заваленным