Читать книгу - "Биография Пролетарки - Борис Николаевич Полевой"

От составителя

«Тверская мануфактура» — одно из старейших и крупнейших текстильных предприятий России, основанное в 1858 С. Морозовым и выпускавшее хлопчатобумажные и штапельные ткани. В неё входило два ткацких производства — «Пролетарка» и «Переволоцкая мануфактура» (фабрика им. Ворошилова).

Одним из первых, кто обратился к истории фабрики «Пролетарка», был наш земляк, Борис Николаевич Полевой (Кампов) — писатель, статьи которого в 1926-1941 гг. регулярно выходили в газете «Тверская Правда» («Пролетарская правда»).

Предлагаемое читателю издание — первоначальные наброски исторического романа Б. Полевого, которые были опубликованы в «Тверской Правде» в 1926 году.

Во вступительной статье к книге Шпыхова Г. Т. и Костюковского В. В. «Пролетарка» Б. Н. Полевой рассказывает историю создания очерков:

«В юные годы, когда я делал попытку перешагнуть из журналистики в литературу, я затеял писать роман об истории родного мне фабричного комбината. Этот роман так и должен был называться: „Биография «Пролетарии»“. Я поделился этой затеей с Максимом Горьким, и он со свойственной ему душевной щедростью, благословляя меня в литературу, написал, однако, что браться за такой роман мне ещё рано, что для этого мне нужно учиться и учиться. Несмотря на это, я продолжал мечтать об этом романе. Собирал материал, рылся в архивах, искал среди старожилов тех, кто помнит историю комбината с первых дней его возникновения, тех, кто в 1905 году устанавливал во дворе „Пролетарки“ Советскую власть, кто состоял в первых большевистских ячейках. Целые вереницы таких людей, интереснейших характеров прошли в те дни перед моими глазами. И я писал упорно и самозабвенно. Говорить о том, что у меня тогда выходило, я не берусь. Толстенная рукопись эта, ещё не вполне конченная, может быть, на счастье читателей, бесследно погибла во время фашистской оккупации города. Но историю родного комбината я хорошо знаю, помню. Это славная история, какой может гордиться любая самая уважаемая фабрика России.

…При мне фабрика „Товарищества Тверской мануфактуры“ была по решению профсоюзов официально переименована в „Товарищество Пролетарской мануфактуры“, а потом уже народной молвой и в „Пролетарку“».

Во время Великой Отечественной войны предприятие было почти полностью разрушено, но после освобождения Калинина восстановлено и реконструировано. Пережив несколько реорганизаций, «Пролетарка» с 1 января 2002 года вошла в состав альянса «Русский текстиль»). В 2012 году предприятие было ликвидировано.

I

Первый кирпич

— Ну, ну, ты, полупочтенный, куда прёшь с суконным рылом в калашный ряд.

— А ты, кавалер, не серчай попусту, не то борода расти не будет. На, миленький, детишкам на молочишко, жене на чаишко. Ну, бери, бери, свои люди, чай задаром и чирей не вскочет…

— Ну, проходите, что же мне с вами сделать, нагорит мне за вас от его превосходительства. Наш генерал серьёзный, у‑у‑у!

Такой разговор происходил 60 лет тому назад у дверей губернского ведомства между швейцаром в баках с медалями и булавой, очень похожего на ясный самовар, и купеческим братом, в чуйке и сапогах гармошкой.

Назойливый посетитель ловко и незаметно пробрался до канцелярии и не менее ловко обронил красненькую на стол «чирьеватой личности». Тот на минуту приостановил бег пера и, не подняв головы, стал рыться в бумагах. Десятка была погребена. Потом лицо поднялось:

— Мне бы к господину исправнику. Дельчишка есть!

— Не занят,— заявила чирьеватая личность, ткнув пером в бравого обладателя сизого носа, тоже похожего на блестящий самовар с расширением к низу.

— Кто такой, по какому делу? — спросил он, продолжая ковырять чёрные зубы.

— Дело до вас, батюшка, ваше благородие, есть маленькое: фабричушечку затеваю. Морозов я буду, может, слышали.

Исправник вскочил так быстро, что при его тучной благочестивости трудно было ожидать.

— Абрам, не имею честь имени батюшки знать… Саввич? — очень приятно.

— Марцыпанов, стул его степенству.

«Личность» принесла стул.

— Садитесь, в ногах правды нет, как наши отцы говаривали, хе‑хе. Чаю не хотите ли? Может, сигарки. Не курите! М‑да.

Хорошая у вас вера, ей-богу, а мы бритоусы-табачники,— увивался исправник.

Через час ржавая канцелярская машина, обильно смазанная пачкой радужных, без обычной волокиты, родила бумажку, разрешающую «купеческому сыну, купцу первой гильдии, почётному потомственному гражданину и коммерции советнику Морозова Саввы, сыну — Морозову Ивану Саввичу, в пределах города фабрику ставить».

«Тверская Правда», 30 октября 1926 года

Гнездо

Кудерышки на головушке часты были, да повылезли. Леса, вы леса, лесочки зелёные, день-деньской ласкали вы небо синегрудое, земляное чело красили… Были леса, да сплыли водой в города.

Подгрызали их пилы чубастые, пожирали их печи железные, и последнее дыхание их сизыми клубами разлеталось по небу из высоких фабричных труб.

В том самом месте, где Волга-река — всем рекам мати — со старшей своей дочерью Окой — рекой красавицей, повстречавшись, обнялись своими струями могучими, ластятся и шепчутся, стоит село Каменец.

В древние годы уведёт корень Каменца того, кто захочет до мочек его докопаться, к тем временам, когда, спасая бороды от ножниц, а души от «семя антихристова», уходили раскольники в лесные чащи. Древнего благочестия держался Каменец и крестился двуперстием.

Каменецкие мужики — бородатые, каменецкие бабы — пузатые, каменецкие девки — пригожие, краснорожие, вольготно, легко им живётся. И не то, чтобы был работящ Каменец — не пахал, не косил каменецкий мужик. Любопытен коль, обойди округу, в болото загрузнешь, волк раздерёт, медведь разломает, а пахоты с локоть не сыщешь. Делал Каменец фальшиву-монету — мягку денежку.

А кругом леса — в день не исходишь. Древние, дремучие.

И везде-то болота душегубами меж лесов залегали, притаилися, медняникой да болеголовым, дурманя днём, а ночью раскрыв гнилозубые свои пасти, лихорадкой дышали на звёзды. И не то, что капитан-исправник, а и медведь — хозяин лесной, порою летней на Каменец сходить опасался, хоть и тучны коровы каменецкие и жиром заплыли пёсьи глаза.

Так вот и жили каменцы — не тужили. Были и такие, что по ямщичьей части прирабатывали, только мало. Худа слава про них по трактам и дорогам ходила. Опасаясь, избегали их господа купцы.

В берестяных лаптях, с посошком подмышкой да посконной торбёшкой за плечами, в домотканой, крашеной отваром шишек еловых в рубахе вышел однажды каменецкий вскормленник Морозов Савва в Москву за счастием и долей своей. Древнюю сказку в Каменце он от дедов слыхал: будто в Москве на всякой улице жбан стоит, золотом полный, а возле черпак привязан — подходи и бери, сколько захочешь, золота. Только не врал,— говорили,— черпак тот ухватишь, не сразу и почерпнёшь. А то почерпнёшь — меж пальцев проскочит: сноровка тут требовалась. А Морозов сноровку эту твёрдо знал. Дотоле