Читать книгу - "Биография Пролетарки - Борис Николаевич Полевой"

— Ребята, прядильная встала, на улицу давай!

А когда народ бежал к воротам,— стражники жались к стенам. Один уже нацепил красную тряпочку.

— Ишь, фараоны чортовы, что лыбите? Вот и на нашей улице вышел праздник!..

Но зла на гонителей не было и все бежали мимо их.

А через окно конторы директор Марков с лакеем-татарином Абрашкой бежал с фабрики. Чуяла кошка, чье мясо с’ела. Помнил старичишка, как выкидывал с фабрики после пятого года правого и виноватого.

Встала фабрика. Погас шум. Только, сотрясаясь щуплыми частями, орал и плакал, как неразумный ребёнок, покинутый матерью, оставленный станок. Скоро и он уснул. Встала — сердце фабрики — паровая.

Вечером обыватель, заставив дверь комодами и гардеробами, опасливо выглядывал из окошка на улицу. Но ничего не было. Тихо и пустынно.

Только за Волгой тревожно и красно горели тюрьма и полицейский участок. Красное зарево, огромное с чёрной каёмкой, колыхалось, как призывное знамя. Улицы были тихи и лишь изредка топал по промёрзшему тротуару патруль,— пять человек. Неумело, к низу болтались у них за плечами винтовки. Рабочий охранял порядок.

Купечество торопливо прятало золото в лампы и цветочные горшки и обсуждало новости дня.

— Тюрьму сожгли… Мазуриков по городу распустили. Сколько их теперь по улицам бегает… Губернатора убили… Офицера труп который день на рынке валяется.

— Недаром, говорят, на соборе крест покосился и «богородица обрадованная» слезами точит. Скорбит матушка-заступница…

Утром водили мучителя Маркова с флагом, возили на тачке мастера ситцевой, братались с солдатами, пели весело:

— «Смело, товарищи, в ногу, Духом окрепнем в борьбе».

«Тверская Правда», 3 декабря 1926 года

VIII

Товарищи Тверской мануфактуры

В сером здании приюта заседал первый фабком. Бородачи-рабочие слушали и решали вопросы жизни большой фабрики. Они курили цыгарки, держа их жёлтыми пальцами, слушали и говорили. Когда вертлявый оратель чересчур рассыпался о социализме, революции, поддержке и доверии временному правительству и других вещах, ему деловито замечали:

— Мы не шутки шутим, а дело делаем. Коли хочешь говорить, говори дело. А то, заткнись,— недосуг мудрости твоей слушать.

— Да я, товарищи, свобода слова…

— Брось! Недосуг трещотку слушать,— говори другим, если приспичило…

И председатель т. Шишмарев, электрик, нетерпеливо стучал о графин.

— На повестке дня вопросы следующие… Ну, да по простому говоря,— удрали мастера, сбежали то-есть, как работать будем?

— Что,— сбежали? Заставим, коль неохота.

— А то пойдут?..

— Пойдут. Небось Ваньке Морозову работали, ну и нам поработают…

Когда поздно ночью в фабкоме гасили огни, депутаты устало разбредались по казармам. Головы их трещали от непривычного труда. Один говорил другому:

— А знаешь, ребятишки-то сегодня в школе что сделали? На счётах одного мальчишку катали. Ну прямо, как мы, чудные, право, ребята. Мой-то пришёл, рассказал, я, веришь ли, со смеху чуть не помер, право…

— И у Морозихи на портретах глаз проткнули. Маленькие, от горшка два вершка, а понимают…

На завтра, когда шли на работу, заборы были пегие от листков.

— Кадеты? Четвёртый номер? С этими не по пути. Они кругом обернут, да на старо место вывезут. Второй номер — эти больше о кулаках деревенских.

— Ну, врёшь, они за свободу для всех, и для рабочего и для крестьянина и для барина, и для купца и хозяина.

— Что-ж, свободу-то, её, с хлебом есть станешь? Она, как нагайкой в пятом году, так нажгла, досель чешется. Вот этот правильный номер — большевицкий. Коль хочешь хлеба есть, голосуй за номер шесть.

— А ты почем знаешь? Мало бы что написали, бумага всё стерпит…

Так рассуждали. До ночи заседал фабком, разрабатывая правила внутреннего распорядка и звонко цокали по льду шаги патрулей. Редко раздавался окрик: стой, кто идёт? Ночью ходить не дозволено, ступай спать. И опять звенят одинокие шаги.

Когда солнце третий раз встало на свободной фабрике, на заборах висели написанные на ремингтоне правила внутреннего распорядка и подписано: «Общезаводской комитет товарищей тверской мануфактуры».

Пробегая торопливо, какой-то в бобровом пальто заметил:

— Насажали мужиков, писать, как следует не умеют: «ма-ну-каф-ту-ры».

— А вы, господин, молчите! Какой знающий нашелся! Не для тебя писано. Проходи себе,— замечает какой-то рабочий.

И он пошёл, глубоко воткнув голову в плечи, торопливым сторожким шагом.

Голодуха

Отправляли лучших на фронт, провожали до станции, усаживали в телятники. Отдавали последние сухари и дорогой, настоящий белый сахар.

Уезжающие весело пели, а провожающие женщины плакали. До смерти не забыть, как одна старуха, упорно ковылявшая за провожатыми, что-то везла на санках. Когда все сели в вагон, она робко открыла дерюжку и подала мятый медный самоварчик ребятам.

— На‑те милые, возьмите, голубчики! Я‑то уж в гроб гляжу, не нужен мне самовар‑то, а коли занадобится, в чайник кипяточку заварю. А вам пригодится, будет холодно — побалуетесь, кишёчки полоскаете. Возьмите, не обидьте старуху. Сколько лет берегла… муж мой покойник подарил, на муку не сменяла… А это чайку четверточку, довоенный, перловский, возьмите, служивенькие от старухи!

Ведь, пожалуй, этот самый, старухин медный самовар, мятый, с зелёными подтёками мог бы занять почётное место в Музее Революции.

Тронулся поезд. Бранчливо перекликнулись буфера и далеко уплыли платформа, старуха с салазками, серьёзные провожающие лица.

Так проводила Пролетарка лучших своих сыновей разбивать огненное кольцо белогвардейщины.

Ели по хлебным карточкам воробьиную долю, работали с синью под глазами на усталых землистых лицах. Только сон был не ограничен синими и серыми карточками, напечатанными на бумаге из под конфет. Некоторые директоры, механики саботировали, не ходили на фабрики, паяли, зажигали лампы, чинили примусы и жили в вечном страхе перед людьми в кожанках и с портфелями. А вечером, оглядевшись, рассказывали сальные анекдоты про евреев и подбирали к буквам РСФСР названия: — «распустили солдат-фронтовиков, собрали разбойников», «русский сахар фунт — сто рублей».

Но сахар стал дорожать и стоил тысячу.

Мещанство и отставное купечество сосали политуру и денатурат и пели частушки:

Пароход идёт С двумя парами. Будем рыбу кормить Комиссарами.

Многие уезжали в хлебородную губернию и возвращались обобвшивейшими и голодными.

А большая фабрика работала вяло, как больной, после сыпняка или испанки.

«Тверская Правда», 5 декабря 1926 года

IX

Прошлый человек

— Эй, кто тут есть крещёный? Здоровеньки будете?

— Не веруем…— повернулся со спины мой товарищ.

Кто-то к нам подходил из сырой летней тьмы, нестойко хлюпая плохо связанными гонками.

— Рано ещё… Молод, состаришься — уверуешь… Да‑а‑а. Мир компании. За огоньком вот,— не прогоните? А может старичку и папиросочка найдётся?..

— Не курим