Читать книгу - "Биография Пролетарки - Борис Николаевич Полевой"

Любили представители именитого тверского купечества — Аваев и Коняев — ради куража, вперегонку друг перед дружкой проделывать разные фортели. Знай, дескать наших; во мы какие! Например, Аваев перед пятичасовым поездом самолично бывало ехал на вокзал, нанимал всех извозчиков по целковому, садился на первого и победно ехал во главе всей процессии, к досаде и недоумению всех пассажиров.

Коняев же, желая показать, что наша денежка не щербата, и утереть нос спесивому пароходчику спозаранку скупал билеты в театр и слушал один, пьяно развалясь в кресле первого ряда.

А то затыкали друг дружку приказчиками, которые с’едали в один присест 11 фунтов хлеба и выпивали по ведру пива. Было это детским баловством, если посравнить это с самодурством Абрама Саввича Морозова. С целым городом спорил старик изодня-в-день загаживая отбросами фабрик воду.

Судились. Судились долго, упорно двое истцов: дряхлый, дрянной старичишка и стотысячный город с пригородами. Дело ходило из рук в руки, всё ширясь и становясь тяжелее. Дошло до сената. Прислали в Тверь инспектора вод, врача Потёмкина. Тот прошёлся по мосткам, понюхал, поморщил нос и, протерев золотое пенснэ, торопливо ушёл, заявив представителям города:

— Дело сложное. Как подойти?

На следующий день кассир выписывал ордер на 10 тысяч рублей доктору Потёмкину за разработку плана канализации. Доктор получил, пересчитал, усмехнулся в холёную барскую бородку, сказал: — мерси‑с,— и уехал.

Раз в «благородном собрании» городской голова сказал Морозову:

— Всё не отводите, не хорошо, зря народ морите!

— Сожрут,— отсёк Морозов — мои хуже что‑ль: две кадки тухлой капусты сели, не подавились!..

— Самому бы вам попробовать воду эту. Слышно, холера внизу ходит. Небось не станете!

— А вот стану!

— Не станете!

— Врёшь, стану!

⁂

… Прямо из собрания на тройке пегих — к реке. И при всех три кружки воды выпил Абрам. Уехал и с тех пор не возвратился. Говорили в народе, что заживо он гниёт, что в нём черви завелись и точат его, и что завёртывается он в сырую телячью шкуру по советам староверских начётчиков.

Умер. Фабрика стояла два дня. На поминках один конторщик так об’елся белорыбицы, что замертво упал. Кабы не благодетельный стакан касторки во‑время — последовал бы за хозяином. Другой до того опился «померанцевой», что с’ел газету и, перебив посуду и жену, тихо скончался в тот же вечер.

Тревоги

Где-то за морем встал спавший богатырь. Отряхнулся, расправился и пошёл, не разбирая дороги, крестить «крещёную» Русь. Махнет — город займёт. Перемахнет — деревню оторвёт. И всюду, в тылах, в тайных канцеляриях больших городов, везде видели его тень с раскосыми глазами и смуглым деловито-скуластым лицом.

Русские генералы сдавали одну за другой позиции и вечерами пили шампанское с сёстрами милосердия.

Русские солдаты ели собак, кошек, заплесневелые сухари, болели цынгой и отступали, усеивая телами поля и пески Манчжурии.

Русские коммерсанты ловили в мутной воде рыбу, слали на войну мешки с соломой вместо хлеба и патроны, набитые песком, и хапали, хапали.

— Ох, что-то будет, что-то будет,— стонал тверской обыватель.

— Хлеб-то, хлеб-то опять на копейку прибыл, а мясо-то ещё вчерась… И-и-их!..

На фабрике Берга ткач Логинов стрелял в мастера-немца, Василия Яныча Кука. Все знали, что мастер был бабник, не пропускал ни одной ткачихи, а у Логинова испортил силком невесту. Знали, что ткач Логинов, из дер. Покавье. Пришёл во второй участок и сказал:

— Вяжите меня, я человека убил!

Подставил он удивленному приставу дюжую спину со скрещёнными назади руками. Однако, это усилило тревогу.

— Ох, что-то будет. Недаром у меня самовар гудел. Недаром! И не Логинов фабричный стрелял, верно слово, шпион то японский был беспременно. Они, япошки, хитрые; от верного человека знаю, что поймали одного, привели в тюрьму, а тот попросил поесть, слепил из хлеба фигу и был таков. И замки целы. С нечистой силой знаются. Ох, недаром всё это!

На рынке, в трактире Петьки Штыка вечерами собирались лабазники и краснорядцы. По рукам ходили листовки с лозунгом «Спасай Россию!».

⁂

Детина с бычьей шеей и птичьим лбом, сделав умное лицо, говорил:

— Доколе терпеть будем, братцы? Ущемляют православных христиан подлые жиды! Куда ни сунься — жид. Он и портит-то всё, от него и поражения происходят да ещё студенты христианских людей режут. Потрошат. Мыслимо разве терпеть!..

А хромоногий редактор «Тверского Курьера», в картузе с дворянским околышем и масляной серединкой, весело ковылял в редакцию, получив от купцов Ваганова и Коняева изрядную сумму на поддержание патриотического духа.

«Тверская Правда», 13 ноября 1926 года

V

Красный ветер

Трещали заборы, выли метели, был месяц декабрь. Далеко в Москве лили кровь, падали тысячи, смерть плутала в уличках Пресни. Трещал и качался подгнивший трон в Петербурге. Был месяц декабрь 1905 года.

— И вот милый ты мой, дошли до нас вести также, что рабочие с французского завода уже поднялись. Поднялись это и пошли с флагами красными. К городу идут, песни поют: «Смело, товарищи, в ногу» и прочие. Много их, песен-то таких тогда в народе ходило, все-то, я полагаю, в день не перепоёшь. Ну, хорошо! Идут, поют. Хвать,— у Петербургской заставы эскадрон драгун на них наскакивает, сам полицеймейстер спереди, что мешок с мякиной трусит.

— Вы, говорит, супротив царя, значит? Я вас расстреляю, коли не разойдётесь.

Те ему:

— Отправляйся, ваше благородие, к такой-то матери. Тот им: «такие раз’едакие». А те каменьев похватали, что сбоку лежали кучами, чинили шоссе тогда, да в него. Ну, этот, конечно дело, хвост на плечо, да и ходу.

— Да, милок, дошли до нас вести такие, значит: 21 октября и французский встал. Ну и — мы-то не рыжие или худые какие,— забастовали и мы. Да, позабыл я тебе сказать, что в ту пору работал у нас статечный комитет Совета Рабочих Депутатов. Он же верховодил и собрания в спальнях устраивал.

— Помню я такое собрание у нас в семидесятой, в глагольчике. Сидим, толкуем промеж себя о событиях. Хвать,— человек, неведомо откуда взявшийся говорит:

— Братцы, врут все они — не хозяин виноват: вы работаете, а он денежки дает. Жиды тут мутят их дело. Видят, народ христианский хорошо живёт, давай мутить, давай колобродить.

Говорит он, а я примечаю: человек доровше нас куда и с лица красен и лоснится, ровно клюквина громадного размера. Хоть куртка-то рабочая на нём, а не стянешь, и руки нерабочие, и от колец на пальцах синие круги. Ладно, примечаю себе и говорю:

— А коль не нравятся тебе наши речи: не любо, не слушай, а говорить не мешай. Скажи, скажи ты нам, почтенный,