Читать книгу - "Биография Пролетарки - Борис Николаевич Полевой"

Генерал-губернатор»…

Губернатор наклонился, взял у чиновника угодливо подставленную ручку и разборчиво подписал: «Слепцов». Чиновник, державший наготове пресс-папье, осторожно промокнул чернила.

⁂

…У ворот горели костры. Их копотное оранжевое пламя опрокидывало тени дружинников и они метались на стенах серых, похожих на тюрьмы домов, в которых Морозов расселял служилую мелкоту, в косом нетвёрдом свете баррикады казались огромными горами. Было тихо, как бывает, когда выпадает влажный ватный снег. Резко звучат в тишине иззябшие голоса.

— Чудно! — рассказывает маленький дружинник, потирая над костром посиневшие руки.— Вот чудно! Хотели мы чугунку спортить, а пришли с пустыми руками. Подходим к мосту, а мост махина, железо толстенное — дюйма в два, балки рукой не обхватишь. А у нас какой инструмент: зубило да молоток. Вертимся как муравьи на бревне. Потюкали, потюкали, хоть бы что…

— Потом видим мы,— снова заводит парень,— видим это с Волжского моста вроде как солдаты дерут. Ружьями размахивают. Мы его повернули и назад драпа, бегом, к воротам хлопальным. А по нам из ружей, пули над головами, как жуки. Подбегаем, сердце того и гляди в рот выскочит. А нас окружили. Ну как,— спрашивают,— взорвали? Как же,— говорим,— взорвали, на небо улетел. А этот чернивый, ну такой сутулый, волосатый, он ещё вечером всё тут ходил, подбегает к нам. «Товарищи,— кричит,— мы не должны пропускать семёновцев. Солдаты едут в Москву, чтобы подавить наших братьев», ну и прочее. Ну мы и говорим: «Что же мы голой рукой сделаем». А он нажимает: «Надо,— говорит,— во что бы не стало путь разобрать». Видим, дело серьёзное. Взяли в механическом кой-какой инструмент: ну, там ломы, зубила. Пошли… Давай гайки отвёртывать. Отвернем гайку, другую, третью, потом рельсину — тюк и на сторону, штук шесть так отвертели…

— Эй, кто тут, стрелять буду, кого надо?

Дружинники от костра бросились к баррикадам. В темноте стоял запыхавшийся человек.

— Куда идёте?

— За красными яблоками.

— К кому?

— К Фоме на мельницу.

— Проходи, товарищ. Ну, как?

Парень в собачьем треухе перелез баррикаду и опасливо глянулся назад.

— У монастыря на Бараньей горушке пушки ставят — штуки три. Стачечный комитет весь в школе? К нему из Москвы с бумагой.

Он вышел из света костра. Шаги его смягчил талый вновь выпавший снег. Стало тихо. Кто-то нервно вздохнул:

— Эх‑ма…

⁂

Кто-то подошёл к окну, размотал шнурок и открыл фармугу. В комнату хлынула морозная ночь. Сизый дым заколебался и отодвинулся под напором чистого воздуха. Все почувствовали себя легче и каждый подумал о том, как он раньше не догадался сделать такую простую вещь. Заседание стачечного комитета продолжалось вторые сутки. Это не было заседание в строгом смысле этого слова. Из казарм приходили рабочие, с баррикад дружинники, лазутчики из города. Каждый докладывал, и члены комитета, бывшие в комнате, обсуждали поступившие сведения. На ходу разрешали возникшие вопросы, давали распоряжения и сами отправлялись их исполнять или руководить их исполнением.

Тов. Мудрый вторые сутки не покидал стачкома. Сухое, резко очерченное лицо его обтянулось, усы обвисли, волнистые волосы липли ко лбу и он поминутно откидывал их рукой назад. Когда в комнату хлынул свежий воздух, он жадно вздохнул его полной грудью и усталый голос зазвучал его свежее.

— Путь, товарищи, один, его указал комитет нашей социал- демократической партии. Нужно держаться до тех пор, пока мы своей борьбой поддерживаем московских товарищей. Но бессмысленным безумием является предложение товарища Ершова о защите баррикад до последней капли крови, в случае если мы получим сведения о подавлении восстания в Москве.

Члены стачкома сидят на партах. По стенам развешены чёрные таблицы слов. Таблицы серы от пыли и кажется, что эта же серая школьная пыль осела у всех на лицах. Чисто выбритый сухой дружинник резко отталкивается от стены.

— Не передёргивайте фактов, тов. Мудрый. Я говорю, у нас — два пути. Один путь, куда вы нас незаметненько с шуточками подталкиваете — к хозяину на поклон, а другой — помереть за рабочее дело. Я говорю: пусть те, у кого штаны мокрые, отправляются к чортовой матери, хозяину задницу лизать. Не пыльно, прибыльно. А за московских товарищей вы не прячьтесь. Они сами по себе, мы сами по себе.

— А детей, куда, Ершов, денешь? — не поднимая головы, тихо спросил пожилой рабочий. Бритый сел на парту и молча открывает и закрывает крышку. Потом резким движением с шумом захлопывает её и кричит:

— Ну, а что дети? Детям всё одно подыхать и потом,— он оживляется и цепко хватается за новый аргумент. Ладно, сдадимся, продадим рабочее дело. Хорошо. А какая нам от этого корысть? Всех нас всё одно туда загонят, куда ворон костей не носит. Неверно скажешь? Лучше я у ворот сдохну, но по крайности знаю за что.

Пожилой рабочий в голубой рубахе поднял лицо, медленно поднялся и некоторое время стоял молча, собирая мысли. Нетерпеливо выждал, когда Ершов кончит, он резко начал:

— Вот все мысли твои нам и прояснились. Как яичко облупленное на ладошке. А я так думаю… нам с тобой, Ершов, всё-равно в одной камере сидеть, тут глаза закрывать нечего, нас с тобой всё едино не простят. А рабочих-то на ф‑ке — ты, да я, да Мудрый? Всех-то в Сибирь, небось не угонят, никакой Сибири не хватит. А как начнут из пушек садить, всех тут перебьют. Пушку на Ершова не наведёшь. Ты о себе-то позабудь, а о других подумай, какая после такого кровопролития вера нашей партии будет?

Вечером из Москвы пришло сообщение, что на Пресне одна за другой падают баррикады. А потом лазутчик принёс сведения, что солдатам подтянутого из цехов Владимирского полка выданы боевые патроны, чистое бельё и отдано приказание утром в боевом порядке выступать к фабрике. Ожидая последних известий из Москвы, стачечный комитет обсуждал вопрос — сдать или защищать баррикады в случае, если восстание в Москве уже подавлено. Мудрый торопил:

— Товарищи, до утра надо вынести решение. Время уйдёт и будет поздно. Кто желает говорить?

Усталыми глазами Мудрый следил за спором и видел, что по невидимой трещине раскалывается стачечный комитет. Вокруг Ершова сбилась холостежь, молодые рабочие. Эти требовали защиты баррикад без всяких оговорок. Другая группа — пожилые, выстоявшие десятки лет у машин, научившиеся вдумчиво и внимательно подходить к жизни — поддерживала предложение комитета РСДРП о сдаче баррикад по получении сведения о подавлении московского восстания.

Потом под утро сразу пришли два сообщения. Одно — о том, что в малой роще стоят две подводы с оружием, собранным у крестьян советом крестьянских депутатов Новинской волости, другое — из Москвы. Оно прибыло с опозданием и, когда