Читать книгу - "Биография Пролетарки - Борис Николаевич Полевой"

же, если у меня лишку осталось. Зови мастера!

— Ладно.

Позвали мастера. Он ему тоже:

— Скости штраф — это мой лишок.

С этого, можно сказать, и пошло. А начиналось-то с другого.

Раз в дачку подошёл прядильщик с мюлей к кассе, а кассир смеётся:

— Хе-хе, с тебя причитается — вот штрафы все да за харч, да ещё должен останешься 2 с полтиной.

Тут пошумели маленько, потому — кому три рубля, кому пять,— больше никто не получил.

На следующий день на работу никто не пошёл.

— Уж гудок свистал, свистал, тужился, тужился. А мы стоим на улице — покуриваем, поговариваем.

— Тут директор Самухин, Матвей Самуйлович прискакал, зверюга лесная он был для фабричных, так тиранил, что и сказать нельзя,— особливо, которые бабы.

Орёт на нас с лошади:

— Что за новое дело? Встать на работу, а то завтра же расчёт!..

— Не встанем, рассчитывай всех! Небось не рассчитаешь! Скости штрафы.

Директор покраснел, как чирий.

— Братцы, да что же такое? Бунт? Небось, как брюхо подведёт, пойдёшь?..

— Чорт тебе братец, работай сам!..

— Бей его, что с ним толковать!

И полетели в кривоноса каменья и слова разные нехорошие.

Хорошо,— кучер лошадь сапогом саданул, а то забили бы его до смерти.

А потом что было — и‑и‑и!

Приезжал сам губернатор Сомов, упрашивал.

Михайла Морозов умаливал, половину скинуть обещал. А у нас, верно, в брюхе кишка кишке фигу казать начала.

Не сдались, пошли к хозяйскому дому всем народом. В эту пору пустили на нас казаков, что с малиновыми лампасами, да шапками, да ещё с дубовыми головами. Постегали нас нагайками, потоптали конями вдосталь.

И порешили мы послать делегацию в сенат, к царю за правдой.

Поехали трое: двух-то не помню я, а один — Парамонов Василий Иваныч, и посейчас жив. У внуков, в деревне Ветлино, проживает.

Поехали за правдой, а воротились, почитай, пешими: прохарчились.

К царёвой же правде плотно дверь оказалась закрыта, на ключ заперта.

А ключ-то давным-давно в море бросили.

Было же это в 1861 году…

«Тверская Правда», 31 октября 1926 года

III

О чём молчит старый лес

— Эй‑эй‑эй. Эй, залётные, похаживай. Эй‑эй! — откликался тёмный лес, досадно покачивая сивыми от инея головами. Спугнутые вороны торопливо снимались с дерева, отчего на землю, тихо шурша, падал иней.

— Э‑э‑эй! Но, родимые, эй!

Торопливое рокотание колокольцев слышалось на десятки вёрст по округе.

Опаринские, рябеевские и красновские, до самой Поповки крестьяне торопливо засвечали огни и сряжали девок в лес, в риги. А кто побесчестней и совесть чья алтыном мерена, наоборот, обряжали девок в новые сарафаны.

— Эй, эй! — ближе,— ревел ямщик Афонька кривой, лучший по Твери. Грузно неслись тройки морозной дорогой и в первой чья-то рука чертила по снегу, кто-то лежал поперек саней, сваленный с ног хмелем. А сзади цыганский хор лихо пел:

— Не белы то снега выпадали…

— Морозов Арська, шалыган едет! Густела деревенская улица. Где-нибудь вставали тройки, сочилось вино и девичьи слёзы. И вправо и в лево щедрой рукой подгулявшего самодура летели куски ситца и миткали.

Теперь, когда уже не едут лесной дорогой тройки, а лишь изредка протрусит крестьянин или в Рябеевскую санаторию привезут больных, кажется, забыли все об этом прошлом. Но когда старый лес разгуляется, когда запляшут ветер с бурею, засвистят сосны,—поднимутся на слабые локти дряхлые старухи, чей огарок жизни еле теплится в тепле печи и сухонькие губы прошепчут:

— Свят, свят, свят,— и дрожащей рукой прикроет она внуков. В шумном говоре леса и посейчас старухе слышатся тёмными ночами выстрелы, плач, песни и придушенное пьяное бормотание.

⁂

В одну из таких поездок в селе Власьеве сгорел Арсений с вина. А когда испуганная девка вышла в компанию и заявила дрожащим от испуга и холода голосом:

— Помер, ей, ей, помер — холодный как лягушка,— Арсеньев, любимец, горластый доезжачий Тереха спокойно сказал:

— Унесли таки черти, не больно торопились с покойником, а тут вдруг!..

В память сгоревшего сыночка Варвара Алексеевна организовала санаторию, где доживали век разные барыни и наращивали грешные телеса монахини.

Бочка квашеной капусты

Умирало старое купечество. А новое,— Морозов Абрам Иванович с угрями на шее и бриллиантовой булавкой в гороховом галстуке, с французским коверканием русского языка, в тиши отдельных кабинетов «Яра» и «Стрельны» давился устрицами и покупал поцелуи крашеных парижских проституток. И охмелев, замертво валились кутилы в об’ятия лакея.

А на утро рыгали, пили сельтерскую и говорили о погоде и политике с дамами-благотворительницами…

⁂

… Когда бочка капусты кончилась и раскрыли другую, приказчик, зажав нос от зловония, побежал к заведующему лавкой:

— Испортилась, не годится…

— С’едят, не бросать же добро. Можно бы скоту продать, да, пожалуй, не станут есть-то. А наши слопают, до получки долго,— нарывай.

И приказчик, отворачиваясь и зажимая нос, нарыл первой по очереди бабе… другой…третьей.

— Да что же это господа хорошие, поглядите — от ней смердит на версту, какой торгуете, перемените!..

— Не приказано, мы — народ служащий, подневольный.

— Нате, жрите,— и старуха вывернула капусту у порога.

— Где это видано, стражеж дневной. Жрите сами,— стрекотали бабы, и стражник, доселе угрюмо крутивший ус, крикнул, хватая старуху:

— Цыц вы, дурьи головы, кричите, як сороки.

— А ты, голубушка, пойдём. Беспорядки чинить, старая скворешница. Ныне строго. Жрать неохота — заелись… Покормишь клопов в холодной, небось и такой просить будешь, не дадут — орал стражник.

Тут вступились бабы, хватая за шашку и красные шнуры, и как ни бился дюжий и доблестный храбрец, не мог увести старуху.

Шла пятичасовая смена и к толпе липли новые и новые рабочие и работницы.

— Что там вышло, украли что ли что?

— Не, капусту тухлую продают, ну и собрались.

— Верно, девчонка моя вчерась селедку принесла, разрезали, а внутри — черви. Долго ли измываться будут?

К народу подскакал на мохнатеньких лошадях казацкий отряд.

— Разойдись,—крикнул бравый унтер.— Вы, золотородцы, чего встали?

— Ты, служба, не очень, сами с усами, сдадим мелкими!

Кто-то кинул в унтера капустой из картуза.

— Вперёд, ребята, заорал тот, осыпанный капустой.

— Бейте, изверги, ироды, душители, бейте, кровопийцы, бейте старуху!..

И старуха, та самая, что спорила из-за капусты, разорвала на груди рубашку, показав народу вислые, морщинистые груди, выкормившие не одного ребенка. Нагайка мелькнула, злобно взвизгнула и на груди отпечатался кровавый след.

— Звери… звери… бей их!

И в казаков полетели кирпичи и каменья.

— Бей, бей, чего жалеть. Видали, старуху-то как…— орал огромный рабочий в красных волосах, ворочая вправо и влево железным ломом…

«Тверская Правда», 5 ноября 1926 года

IV