Читать книгу - "Биография Пролетарки - Борис Николаевич Полевой"

рукавицами и установленным банками с пробой и молчит,— то ли считая, как тюкает суетливый ремень, то ли смотря, как ребята ворочают двадцати пудовые баки,— готовятся к заправке.

Дело его стариковское, сторожевское, нехитрое, да и не лёгкое — глаз нужен. А так себе, сиди себе да думай вволю. И подумать-то есть о чем, потому — жизнь прожита длинная и пёстрая, как одеяло из лоскутков.

— А что,— не попить ли нам чайку?

Скинет рукавицы на стол, и оботрёт рукавом пот со лба.

— Чайку? — чайку можно. Сегодня Василию Петрову очередь, я вчерась ходил.

И пока Василий Петров ходил с ведрушкой в холодилку за чаем, говорят о том, о сём. Из ящика выкладываются кружки, сахар, хлеб.

— Д‑а. Вот и чай идёт.

— Наливай, что‑ль!

Кто-то стучит в проходную дверь. Старик подымается и, шмурыгая сапогами, идёт отпирать. В дверь входит другой старик, бородастый и сгорбленный с добрыми глазами, хитро притаившимися среди морщин лица. Под мышкой у него зелёная книга.

— 3‑д‑р‑а‑ствуйте! Чай да сахар компании.

— Милости просим. Здравствуй дед Левон. Жив ещё?..

— А то помер! Тебя переживу, даром, что ты молодой. Я, брат, продукция довоенная, крепкая,— на износ веку ей не будет, а ты теперешняя… Самого-то нет?..

— Здесь, где ему быть. Вышел только куда-то.

Дядя Левон, старший рабочий с прудов. Частенько он заглядывает на подпись, материальную книгу.

— А что ты так на продукцию сердит теперешнюю? Чем не потрафили? — заводит один из молодых рабочих, смеясь глазами.

— А как же, ну скажи! Товар наш взять, где-ж ему довоенного угнаться. Ни форсу такого нет, ни лоску.

Дядя Левон лезет в пиджак, достаёт из папиросной коробки дома заготовленную папироску, спички, и пуская дымом продолжает.

— Калоши тобе за свои денежки не сыщешь.

— А за что его, лоск-то! Раз сдёрнешь, и нет его. Скажем, сошьют тебе рубаху лощёную да блестящую и пойдёшь ты в церковь. Но дорогой тебя дождь застанет и воротишься ты в чём? Хорошо это? Ну, а галоши. Это-то, точно… Всё сразу разве сделаешь, сразу и блохи не убьёшь, не только социализм построить.

— Со‑ци‑ализма! На что она мне. И без ей проживем. Как отцы и деды жили, не тужили и не плакали.

Тут сторож Крылов, доселе молчавший, встаёт, и, сверкая молодыми глазами, начинает:

— Не дело, Левон, говоришь. Раньше ты сколько работал. А?

— Ну, 9 часов.

— А ещё раньше?

— Ну, десять. А тебе что? Тогда к теперяшнему не приравняешь. Поработаем,— отдохнём, потом ещё, ну и дело всё.

— А у тебя память-то, право плохая! Помнишь, как 12‑то работали? Забыл? В голову ровно молотком кто тебя дует, а ты стой. А ещё чего? Булку-то в праздник только и видал. А дети почему шли кривоногие и брюхатые? А ещё скажи на милость, почему молодые на стариков походили? Это с хорошей жизни, что ли? Аль забыл, как в пятом году и пораньше с флагами ходил, песни пел? Наша теперь фабрика, сами себе хозяева!..

— Да, фабрика-то наша, а гудки чужие. Не наши, стало быть, гудки.

— А чьи-ж?..

— А, да что ты пристал: — чьи-ж, чьи-ж! Подь ты в болото. Оно, конечно, облегчение вышло: ребята наши в школах.

Дядя Левон опять лезет в карман.

— Ишь, ты «Сафо» куришь, а говоришь! — проезжается кто-то относительно коробки.

— Сафо, которое из корешков фабрики «Дядя Левон и компания».

Дядя Левон чиркает спичку,— головка ломается.

— Ишь, и спички тоже вот. Шведские, а головки советские,— пять минут вонь, а потом огонь. Продукция с качеством.

В это время проходит мастер. Дядя Левон берёт шапку и уходит.

— Качай вторую пару. Сейчас в отбельную берут.

Поднимаются из-за стола, стряхивают крошки и идут. Мягкий шум ремня переходит в урчание: — перевели с холостого шкива.

А старик Крылов снова уселся на скамеечку и уложив голову на руки смотрит вперёд.

— Да‑а — говорит он, и опять затихает.

«Тверская Правда», 12 декабря 1926 года