Читать книгу - "Барбара - Йорген-Франц Якобсен"

когда г-н Нильс был в Сандавове, сандавовцы решили, что ему не стоит возвращаться домой в тот же вечер, ведь была зима, стояли кромешная тьма и лютый мороз, однако он все-таки поехал, потому что боялся Байнту. А в те времена было заведено, чтоб и пастор, и фермеры ехали в церковь и из церкви верхом. Тогда был прилив, а пастор ехал по взморью. Когда он добрался до Мидвовских песков, его конь оступился на одной плоской каменной глыбе под названием «Стайнмёркская глыба», близ Айриковых развалин, и пастор сломал себе ногу. Некоторое время спустя, когда перелом уже сросся, у пастора появилась привычка сидеть, положив эту ногу на стул. Однажды, когда он сидел так, вдруг вбежал работник и говорит: мол, в Стё причаливает какая-то лодка, наверно, предполагает он, – это какие-нибудь важные птицы из Торсхавна. Байнта как ринется на улицу сломя голову, как заденет стул – и тут нога пастора ударяется об пол и ломается вновь! Его отвезли к торсхавнскому цирюльнику, но тогда нога вторично не срослась, в ней началось воспаление, и это свело его в могилу. Злится волк на святилище – и перед смертью он проклял Байнту.

После смерти г-на Нильса Байнте выделили вдовью часть – усадьбу Колвалуй в Мидвове, но жила она чаще всего в Торсхавне у матери. Когда Педер Арребё, которого обычно звали господин Педер (или Пер), назначенный после г-на Нильса пастором в Воварский приход, приехал на Фареры из Дании, она встретила его разряженная и тотчас приглянулась ему. Ходит молва, что, когда он впервые отправился на запад, в Вовар (его перевезли через пролив между островами Северный Стремой и Вовар), Байнта сопровождала его с самого пролива до Фогтского утеса. Он захотел заехать в Стай и нанести визит лёгману, но она стала опасаться, что ему приглянется кто-нибудь из пригожих лёгманских дочерей; да и к тому же, с тех пор как она схоронила г-на Нильса, на острове Вовар ее недолюбливали, – и она не решалась пускать его туда. Когда они проезжали мимо Стая, он спросил, а не Стай ли это. «Нет», – отвечала она. А потом они доехали до Янсаджери. Он спросил, не Стай ли это. Нет, это уже пасторская усадьба. Потом она призналась ему, что не хотела, чтоб он заезжал в Стай: ведь там живут некие «птицы-обольстицы» (она имела в виду лёгманских дочерей).

Байнта вела себя с г-ном Педером так, что он уже на вторую зиму со своего приезда на Фареры женился на ней. С тех времен сохранился стишок, который он сложил о ней:

Прелестна,

любезна,

Мой свет, мой покой,

душа дорогая,

мой ангел земной!

Теперь без оглядки

Мне сердце пленила

Твоя-то повадка

И образ твой милый!

И руки твои белизною искрятся,

и выя как жемчуг, власы золотятся.

Но когда они поженились, все вышло совсем не так, как он предполагал. Она относилась к нему вовсе не так хорошо, как он к ней, и часто отвечала на его ласковые слова колкостями и насмешками. Они долго маялись друг с другом, но со временем все становилось лишь хуже и хуже. Она не давала ему покоя. Однажды после ссоры он вышел из дому и сел на пригорок, а она тотчас подбежала сзади и вылила ему на голову ведро воды. Тогда он сказал ей: «Я так и знал, что коли уж сегодня так ворчал гром, то за ним непременно последует дождь». Однажды, когда он сделал супруге замечание за то, что она бьет работниц, она огрызнулась: пусть, мол, не вмешивается не в свое дело, а идет возиться со своими паршивыми книжонками. Тут он недобро посмотрел на нее, крепко схватил за руку и вывел из дому. С тех пор она ему во всем уступала.

Работницы по возможности всегда старались ей сделать похуже, а ему получше. Когда варили кровяную колбасу, Байнта ни за что не хотела давать ему жир, а пихала весь жир в кишку, которую предназначала себе самой. А на колбасных палочках делала зарубки, чтоб отличать, которая колбаса предназначена ей, а которая ему. Но однажды работницы подменили палочки с метками, чтоб получилось совсем не так, как она затеяла. И ему досталась жирная колбаса, а ей тощая. Как же так? Ему сегодня на ужин такая жирная колбаса? – удивился пастор: он к такому не привык. А Байнта была нерадостна: сказала, у нее ни жиринки не видать.

Пастор часто спускался в церковь, чтоб хоть там отдохнуть от жены. Однажды она подослала туда работника и дала ему с собой простыню: он должен был нарядиться привидением, напугать г-на Педера и выгнать из церкви. Работник прокрался в церковь и встал перед пастором во весь рост в простыне. А пастор принялся читать над ним и заклинать его, вгоняя в пол. Когда работник погрузился вниз уже до половины – он как закричит – и сознался, кто он; но пастор не сумел вытащить его обратно. Пришлось ему полностью погрузить работника под землю, невзирая на его вопли и крики.

Г-н Педер был человек многоученый и речистый; как говорится, головой он не только ел. Народ часто обращался к нему, чтоб он своим колдовством помог им – и в таких случаях ему это хорошо удавалось… В Мидвове был один фермер, у которого много пропадало из сарая для сушки рыбы. У него уже давно так воровали; вора разыскивали, но на след напасть никак не могли. И тогда они попросили о помощи г-на Педера. И вот в одно воскресенье, когда в церкви полно народу, пастор стоит на церковной кафедре (а проповедником он был отличным) и уже завершает свою проповедь чтением евангелия, по тогдашнему обычаю, как вдруг устремляет взгляд вглубь толпы и говорит: «Tyv, jeg ser dig, og jeg kender dig, og Gud kender dig»[85]. А потом он берет с кафедры алтарную книгу, замахивается ею у себя над головой и при этом произносит: «Ret nu tager jeg min alterbog og slår den for din pande»[86]. Но едва он сделал такое движение, будто опускает книгу на толпу в церкви, как один человек рухнул на пол. Так вора и обнаружили.

Г-н Педер был человеком необычайно вспыльчивым. У него случались приступы болезни, во время которых на него нисходило временное помешательство, и, хотя после них он вновь приходил в себя, болезнь все равно нет-нет да и возвращалась, и пока длился приступ, рассудок у него мутился.

Пастор враждовал с фермером с Риджи в Мидвове, Йегваном Расмуссоном, по прозвищу Пасторов Йегван. Повздорили