Читать книгу - "Барбара - Йорген-Франц Якобсен"

от Подъемника к кораблю и обратно. Груз состоял в основном из свитеров, чулок и других шерстяных вещей – плода трудов целой зимы во всех рокстовах Фарер; эти тяжелые, вручную вязанные вещи предназначались к продаже в Копенгагене, Гамбурге и Амстердаме для нужд моряков всего мира.

– Если мне придется уезжать отсюда, я боюсь, у меня одежды подходящей не найдется, – мечтательно говорила Барбара. – Что ты скажешь, Андреас? Тебе не будет за меня стыдно?

Она засмеялась, тихонько, шаловливо, и щеки ее зарделись. Они с ним сидели вдвоем на самом краю Тинганеса, рядом с тем местом, где в скале высечен компас.

– Одежда! Да у тебя одежды сколько здесь ни у кого другого нет, – воскликнул Андреас. – А то немногое, чего не хватает, несложно раздобыть в Копенгагене. Смотри! Солнце скоро будет точно на западе! – он указал на компас.

– Да, значит, сейчас все грузчики закончат работу и разойдутся по домам, – рассеянно проговорила Барбара.

Он не хотел разубеждать ее. Он знал, что грузчики не разойдутся по домам, пока «Фортуна» не будет нагружена полностью. Погода была чудесной, и ветер северный, и предполагалось, что корабль выйдет в путь на всех парусах к ночи. Барбара пока что ничего не подозревала.

Сегодня беспечное сердце Андреаса обливалось кровью от нежности и стыда. Она сидела с ним – такая счастливая и тешилась новой блестящей мыслью, этой ослепляющей ложью о своем отъезде в Копенгаген. Он был не в силах отнять у нее эту утеху, хотел дать ей порадоваться, пока может, у него не хватало мужества видеть ее на этом берегу одинокую и брошенную. Ах, каждый раз, когда он видел ее сияющее лицо, его охватывало желание целовать ее и плакать у нее на груди – у нее, чье счастье ему предстояло растоптать.

– По-твоему, я вполне хорошо танцую? – спросила она.

– Ты от природы танцуешь лучше любой другой из моих знакомых женщин!

– А я однажды с адмиралом танцевала. Это было вот здесь, в том подвале…

– Да, с адмиралом танцевала, а замуж вышла за попа!

– Урр! Вечно ты!.. Это было уже сильно-сильно позже. А сейчас, как ты думаешь, я танцую вполне… по моде?

– Я тебя научу танцевать по моде. Пойдем-ка к дяде Йохану Хендрику! Может, нам удастся устроить небольшой бал!

– О да! – тотчас загорелась Барбара.

Они поднялись и стали прогуливаться между постройками Монополии. Для Андреаса мысль о том, чтоб устроить бал, также была спасительной. Он хотел утанцевать прочь от своего затруднения, и это был единственный выход, иначе его сердце растаяло бы как воск в этот красивый грустный вечер. А его дядя, соренскривер, будет им играть, да, пусть играет музыку к своей же комедии, его с этого не убудет, старого ворчуна! Чудаковатого ворчуна. Андреас всегда побаивался его прямоты и часто отводил взгляд от его пытливых всезнающих глаз. А сейчас он сомневался в своем дяде. Но в своей неуверенности лишь сильнее льнул к нему. Ибо его уважение к нему в вопросах морали было безграничным.

Да, согласился Йохан Хендрик. Бал-то устроить можно. Сьюр Арентсен наверняка придет и сыграет на своей виолончели. А в Хавне есть и другая молодежь, которая не откажется потанцевать.

– Ты не такой, как всегда, – сказала Барбара Андреасу.

Ее глаза на напудренном лице горели. Она нервничала.

– Не знаю, – произнесла она. – Это как будто бал теней.

За окошками с частым переплетом ночь была тихая и совершенно светлая. Дневной свет еще лежал розоватой полосой над вершиной Нолсоя, и все травяные крыши города с северной стороны были освещены. Далеко внизу черным зеркалом раскинулась Восточная бухта. Утки дремали на Песках, спрятав голову под крыло.

– Эх! – воскликнул Йохан Хендрик. – Кто же при дневном свете бал дает! Про это-то я и не подумал!

Он вышел, вернулся с канделябром и начал зажигать вокруг свечи на секретере и на книжных шкафах. Они мерцали бледно и особого эффекта не произвели, но соренскривер вышел из дома и принялся захлопывать ставни на окнах.

– Что за черт! – крикнул Габриэль с крыльца. Он один из немногих был посвящен в тайный план. – Это вам для темных дел?

– Не знаю, – ответил Йохан Хендрик. – Для нашего званого вечера дневной свет, кажется, не подходит. Этот Андреас сделан из мягкого материала. Гм! Сам себя хвалить я не буду… и сейчас не скажу… Может, так и лучше. Но завтра нам день предстоит адский!

– Хи-хи-хи! – захихикал Габриэль. – Ну и дьявольскую же комедию вы разыгрываете!

– Да, – заигрываем с нечистым. Обманул – считай, до поры выиграл.

– Ага, потому что вы ткнете Барбару в ее же собственные делишки! Сама-то она себя как вела?

– Вот именно, – выдохнул соренскривер. – Вот именно. Но все же…

Он взялся за подбородок и задумчиво уставился на фьорд.

– Нет, нет… если я сейчас что-нибудь скажу, можно ожидать, что спровадить Андреаса нам не удастся.

Оба вошли в дом, где уже ощущалось веселье. Сьюр Арентсен настраивал виолончель и проверял, как она звучит, размашистыми движениями смычка. Везде поднялся шум голосов, у всех в глазах вспыхнули огни.

– Вот, видите, видите, – сказал Йохан Хендрик, потирая руки. – Вот сейчас все как и должно быть.

Он взял свою флейту и издал продолжительную трель.

– Да, а вот сейчас!.. – громко крикнула Барбара. В ее голосе прорывался восторг, подобно теплому лучу солнца. Она по-детски радовалась, ее тело все было в движении.

«Ах, Барбара, мы же тебя обманываем, обманываем!» – думал Йохан Хендрик.

А Барбара захлопала в ладоши и сказала:

– Я предлагаю для плезиру поиграть, как будто у нас тут танцкласс. А танцмейстером будет Андреас, и он нам скажет, если мы не по моде танцуем, да?

Андреас в своем самом галантном камзоле был бледен. Но когда флейта с виолончелью начали свивать свои голоса, его сердце воспламенилось и в нем воскресла его беспечная храбрость. Если б он только забыл, что он танцмейстер!

К тому же танцмейстеру там было почти нечего делать – во всяком случае, когда дело касалось Барбары. Она танцевала, держась так прямо, но все же раскованно, такими выверенными шагами, но с такой большой грацией, что исправлять у нее требовалось разве что мелочи. У нее все было от природы. И все же на ее лице читалась своего рода серьезная настороженность, и лишь при виде Андреаса ее глаза светились теплотой, а однажды она, когда в танце подала ему руку, спросила нежно и серьезно: «Ну как, хорошо?»

Соренскривер сидел и смотрел на нее, его лица было не видно из-за флейты, а по его неоднозначным морщинистым чертам было невозможно определить, плачет он или смеется. Но в этот вечер Йохан Хендрик не смеялся.

«Ах, Барбара, мы