Читать книгу - "Барбара - Йорген-Франц Якобсен"

понравится ли вам мой ответ, но разыгрывать перед вами комедию все равно бесполезно. Если б я мог уехать, я бы сделал это более чем охотно. Но выхода я не вижу. Потому что или мне придется ехать без отчета, а это я не могу, или же мне придется сначала написать отчет, а это я тоже не могу… во всяком случае, покуда Барбара…

– Но ведь ты мог бы удрать от нее?

– Это было бы трудно, но!.. Я думал, она более ветреная.

– Ха-ха-ха-ха! – Соренскривер набил ноздри табаком, его лицо сложилось в озорную гримасу. – Ветреная! Хе! Оба вы хороши! Оба одинаково ветрены! Просто не одновременно. Тебе непонятно? Когда ты ветрен, то она – нет. Когда она ветрена, то ты – нет. Господи, я-то думал, тебе это известно! Лет-то тебе сколько? Двадцать три…

Соренскривер разом посерьезнел:

– А вот ей двадцать девять… да, двадцать девять. Если б она еще была умна!.. Но она ведь не умна, нет.

Он взялся за подбородок и пустился в рассуждения:

– В сущности… в сущности, Барбара в некоторых аспектах… не очень-то сообразительна. – Он чихнул, скорчив рожу. – Но Боже сохранил нас, если б она была умна!

Он топнул, внезапно вскочил и произнес:

– Представь себе, если б она думать умела!.. Тогда она была бы просто гадкой, да, Андреас!

Андреас не отвечал. Он сидел повесив голову.

– Барбара, – продолжал Йохан Хендрик, – позволяет управлять собой исключительно своему сердцу.

Он с большой мрачностью уставился перед собой:

– И выйдет жалкое зрелище… очень жалкое, когда ее сердце померкнет и ей придется руководствоваться разумом.

Он покачал головой:

– Эх! В сущности, мне ее жаль.

– Мне ее просто искренне жаль! – вдруг воскликнул Андреас. – Она жертвует ради меня всем, а о себе вовсе не думает. – В глазах у него стояли слезы. – Слухи, осуждение – ей это все безразлично, она действует вовсе не в своих собственных интересах!

Йохан Хендрик на миг замялся. А затем сказал на удивление сухим и желчным тоном:

– Только не надо плакать, Андреас. Потому что в интересах других она действует еще меньше. Она творит что хочет. И ты наверняка достаточно понятлив, чтоб увидеть, насколько она вредит и другим, и себе. Ты про воварского пастора подумал? Его же, наверно, разжалуют за пренебрежение служебными обязанностями и недостойное поведение. Говорят, его на церковной кафедре с самого Нового года трезвым не видели. Да и ты с Нового года как следует не трудился. О чем ты думаешь?

Андреас совершил беспомощное нетерпеливое телодвижение.

– Если б только у меня был написан этот отчет, я бы не рассуждал…

Соренскривер подошел к своему секретеру и, тихонько насвистывая, принялся рыться в одном ящике:

– Видишь ли, Андреас, – сказал он. – Не то чтобы ты это заслужил. И не то чтобы я считаю, что если выполню за тебя твою работу, то тем самым поспособствую развитию у тебя прилежания и полезных добродетелей. Но ведь надо было что-то предпринимать. К тому же я нашел в этом большое удовольствие. Хотя мне все-таки хотелось, чтоб это удовольствие ощутил именно ты. Прошу: вот отчет.

Андреас уставился на написанную изящным почерком рукопись, которая легла перед ним на стол.

– Ты уедешь на «Фортуне», да? – спросил соренскривер. Он смотрел на племянника невероятно бдительным взглядом.

– Дядя, вы не воспринимаете меня всерьез, да и оснований никаких к тому не имеете. Но честь в жизни у меня все-таки есть.

При этих последних словах Андреас слегка вспыхнул, его большие глаза засверкали. Но Йохан Хендрик не изменил выражения лица, лишь быстро потер кончик носа и сухо спросил:

– Объясни подробнее. Честь – понятие растяжимое.

– Мне рядиться в заемные перья? – Андреас встал в позу.

– Э, нет, среди них кое-где будут торчать и твои собственные перья! Во всяком случае, маховые. Ведь ты же понимаешь, что всю эту работу надо переписать. Во-первых, потому что написана она моей рукой. Во-вторых, потому что она вся нуждается в бесчисленных улучшениях, не только в отношении языка и способа выражения, в которых ты наверняка сочтешь меня старомодным, но и в самом ходе мысли. Ведь в экономике, как и во всех науках, я ставлю себя ниже тебя. Лишь в усердии я за эту зиму преуспел больше, чем ты. Короче говоря, здесь только материал, который я собрал для тебя, а осмыслить его тебе предстоит уже самому. Но я считаю, что это тебе гораздо лучше удастся в Копенгагене, чем здесь, – ввиду сложившихся обстоятельств.

Бледное лицо Андреаса приобрело еще более беспомощное выражение, чем прежде. Его глаза снова начали тускнеть.

– Дядя, спасибо вам за то, что не думаете обо мне еще хуже, и за то, что сделали это для моего блага.

– Что голова у тебя светлая, я все равно не сомневаюсь, – сказал Йохан Хендрик. – Именно поэтому я… а иначе бы черта с два!

– А Барбара? – упавшим голосом спросил Андреас.

– По-твоему, что бы ты совершил, если б торчал с нею?

– Но я ей сказал, что возьму ее с собой, когда буду уезжать…

Красное, морщинистое и как бы слегка запыленное лицо Йохана Хендрика вдруг сжалось в твердокаменную маску:

– Барбара в Копенгагене! Да, там ты сможешь с ней окончательно разделаться, хе! По-моему, не пройдет и месяца, как она уже загремит в Работный дом! Ты всерьез этого хотел?

– Нет.

– Глупость, мальчишество твое несчастное! А она поверила?

– Не знаю. Да, наверное. Но она думает, что это еще нескоро будет.

Соренскривер топнул ногой и принялся расхаживать взад-вперед:

– Слабость, слабость, слабость, – бормотал он, – проклятая слабость! Как ты уже понял, тебе надо от нее удрать. А?

– Да, – прошептал Андреас. – Но это будет нелегко. Мне это как ножом по сердцу.

Йохан Хендрик вновь скорчил одну из своих больших гримас и на миг застыл, глубоко погрузившись в раздумья. Но потом приободрился и сказал с веселым выражением на лице:

– Вот оно что! Мы не хотим ошибиться в наших чувствах и вбить себе в голову, что наша слабость – это благородство.

– Да, – согласился Андреас. – Но это значит сделать ей очень больно.

Йохан Хендрик медленно открыл свою табакерку:

– Вот что, Андреас, давай это как следует обдумаем.

Он вынул понюшку табаку и стал держать перед собой, сжимая кончиками указательного и большого пальцев:

– «Nul ne mérite d’être loué de sa bonté s’il n’a pas la force d’être méchant».

Он вдохнул табак, скорчил рожу и чихнул:

– То есть, Андреас: «Никто не заслуживает похвалы за доброту, если он недостаточно силен, чтобы быть злым»[82].

* * *

«Фортуна» стояла у Восточной бухты и принимала на борт грузы. Нильс с Пятачка и Мормыш гоняли большую весельную плоскодонку