Читать книгу - "Барбара - Йорген-Франц Якобсен"

Армгард уселась со своим вязанием.

– А как прикажете жить, если твой род… – она осеклась.

Вот замелькали спицы; они ходили ровно, как машина. Ее глаза были полузакрыты.

Какое-то время все сидели молча. У пастора с самого утра маковой росинки во рту не было. Он ощутил, что лёгманов коньяк стал притуплять его чувства. У него перед глазами посыпал черный снег, суровая боль в груди совсем чуть-чуть отступила.

– При тщательном рассмотрении, – произнес он, – все это не так уж и поражает… то есть я хочу сказать, надо уметь возвыситься над собственной судьбой. Я отлично вижу в ней смешные стороны. Ха-ха-ха! Рогоносцы вообще всегда смешны.

Он вновь рассмеялся, а в глазах у него стояли слезы. Он выпил еще кубок и промолвил:

– Ах, о да, да, да.

– Ну-ка, посмотрим – сказал лёгман. – По-моему, все снова устаканится. Барбара такая… она такая… часто взбалмошная.

Он украдкой покосился на тетю. Веки старой Армгард почти совсем смежились. Если б она не вязала так бойко, можно было бы подумать, что она задремала. Но он знал ее хорошо и понимал, что от нее можно в любой миг ждать выговора.

– Да, Барбара! – произнес пастор, и вдруг его лицо приобрело совершенно нелепое выражение. Было похоже, будто у него видéние. Внезапно у него вырвалось:

– Вы и впрямь так считаете? По-вашему, она когда-нибудь вернется? Нет? Нет?

Его голос стал совершенно не похож на себя: дикий, умоляющий, словно у человека, кричащего во сне. А затем он добавил, уже более спокойно, словно обращаясь к самому себе:

– Если б я хоть раз, всего только раз в этой жизни… я бы больше и не требовал. О Барбара, как я по тебе томлюсь!

Армгард подняла глаза. Она начала прочищать горло, но осеклась и принялась вязать дальше. Ее нос и губы приняли насмешливое выражение.

– Видите, – пастор доверительно повернулся к лёгману, – понимаете… я должен объясниться… У вас есть основание ждать от меня объяснений. Ведь я все время в глубине души знал, что это случится, я все время был уверен…

– Ах, вот что, – сухо перебила его Армгард. – Так вот почему вы непременно хотели на ней жениться!

Пастор с надменностью выпившего человека пропустил ее слова мимо ушей. Он лишь еще больше отвернулся от нее и вцепился в рукав лёгмана:

– Словом, я все время этого ожидал. Можно сказать, как кары за то, что мне было слишком хорошо, ведь все было так… слишком по-эпикурейски, весело, жизнелюбиво. – Он говорил сбивчиво, спотыкаясь на словах. – Понимаете, это должно было свершиться. Я этого ожидал. И все-таки оно застало меня врасплох! Я хочу сказать, в тот день – врасплох. Я был не подготовлен, все так внезапно произошло… Если б я всего один-единственный раз… я хочу сказать, как бы то ни было, а должно же мне быть позволено… я не стремлюсь избежать наказания, но сначала… сначала… я так хочу! – выкрикнул он, стукнув кулаком по столу.

– Тетя Армгард, – сказал лёгман, – пастора надо покормить.

– Я уже распорядилась, – ответила Армгард.

Пастор сидел, откинувшись назад, и смотрел в упор перед собой.

– Барбара! – бормотал он. – Если бы ей было известно, что я сейчас думаю и что чувствую к ней, если б она знала мое сердце сейчас, тогда бы она пришла ко мне. Так выпьем же! Выпьем же, Барбара, ты что, не слышишь?

Он сидел, подняв кубок, и плакал. Армгард огорченным рывком развернула свой стул прочь от него. Пришла служанка и накрыла на стол для пастора. Сам г-н Поуль сидел, поникнув, с таким видом, словно все это его не касается. Лёгман встал и положил свою шапку на полку под потолком.

– Прошу вас, – сказал он, – угощайтесь, благословенный г-н Поуль, ведь это наверняка вам необходимо, слышите!

Говорил он ласковым, почти умоляющим тоном, с крайне беспомощной улыбкой. Г-н Поуль взял кусок плоской лепешки и положил рядом с тарелкой. Для лёгмана и Армгард накрыто не было. Они сидели чуть поодаль от стола, как обычай предписывал хозяевам, потчующим гостей.

Пастор почти не ел. Он сидел над вяленым бараньим окороком, совершив пару равнодушных слабых попыток отрезать от него кусок.

– Благословенный, ешьте, – попросил лёгман. – Мясо укрепляет и сердце, и душу.

Но пастор не притронулся к мясу. Казалось, он уже засыпает. Вдруг он слегка выпрямился, сцепил пальцы и, резко двигая руками, пропел:

– Всевышний! Розгою своей

меня Ты сделал, ах, мудрей!

Армгард изумленно подняла глаза:

– Это, небось, новый псалом такой! – заметила она.

Вид у г-на Поуля стал совсем дурацкий:

– Что, хорошо? – поинтересовался он. – «Всевышний, розгою своей меня ты сделал, ах, мудрей!» Да, так оно и есть. Теперь я понял. Ха-ха-ха! Вдруг взял и понял!

– Послушайте-ка, бедный мой г-н Поуль, – начала Армгард колючим учительным тоном. – Вы человек простой, так что Господь и не помыслит как-то наказать вас. Нет-нет. – И она продолжила насмешливым фальцетом, напоминающим хохот чайки. – Вы, который и за женой-то присмотреть толком не умеете! А вот она, которая все дальше развращает молодежь нашей страны, Боже упаси, теперь она и наш род не собирается оставлять в покое! …Вот когда она попадет под розгу Всевышнего!..

И старая Армгард стукнула кулаком по столу – только в серебряном кубке запело.

На миг г-н Поуль разинул рот. Затем проговорил:

– Да… черт с ней! Дьявол ее раздери, что у нее за поведение! К черту… она… кляча несчастная!

И с этими словами он уснул. Лёгман грустно улыбнулся и тихонько позвал сыновей. Они осторожно отнесли пастора в кровать. От их внимания не ускользнуло происходившее в лёгмановой спальне.

– Видел бы ты, – говорил Самсон, криво улыбаясь, – видел бы ты, как он чокался с тетей Армгард! Небось, ему мерещилось, что это Барбара!

Tempo di minuetto[70]

Г-н Поуль проснулся среди ночи и вначале ничего не мог понять. Но вдруг он разом вспомнил все, что с ним произошло. Это обрушилось на него, словно яростный удар в сердце. После этого он уже не спал, а просто лежал, снедаемый величайшей тревогой, а боль сводила ему сердце. Ему нестерпимо хотелось, чтоб в доме все проснулись, чтоб настал день.

С утра он уже был раньше всех на ногах, а первым, что он сделал, было – спросить лёгманских сыновей, подходят ли погодные условия для поездки в Хавн. Он то выходил, то входил, то снова выходил, вытягивал руку в сумерки, подставляя ее мелкой мороси, смотрел на небо и пытался угадать направление ветра. Его изводила мысль,