Читать книгу - "Барбара - Йорген-Франц Якобсен"

ароматном сене. И он не побрезговал; его кровь заволновалась, ведь и он с нетерпением ждал, чтоб ночь прошла. Но он приехал в Стай не только для того, чтоб выпить в честь Рождества, в этой поездке на Вовар он преследовал и кое-какую другую маленькую цель.

Из хлева доносился теплый запах. Коровы стояли во мраке, жуя жвачку, порой тихонько мычали себе под нос и снова делали глубокий вдох. Для Андреаса в этом звуке было что-то родное, и он снова почувствовал, что в Стайе он дома, и исполнился благодарности этому месту, где провел так много дней своего детства. Перед его взором выросла непоколебимая, грузная и спокойная фигура лёгмана. В его голосе звучала та же скромность и рассудительность, что и у коров, ведь в глубине души он был фермером. Но фермером крупным, хлебосольным и гостеприимным, а улыбка, робко игравшая на его почтенном лице, была ласковой, смиренной, иронической и снисходительной. Она жила во всем происходящем, она была подобна огоньку, трепетавшему при каждом сказанном слове, да и при каждой мысли тоже. Так много мудрости, так много деликатности, так много шутливости в этом гиганте. Андреасу стало немного стыдно. Какую мину состроил бы Самуэль Миккельсен, узнай он об истинной цели его визита? Угадать невозможно… И Андреас улегся на покой в лёгмановом сладостном сене. Сквозь дырку в каменной стене он видел, как мерцает звезда.

Проснулся он, дрожа от холода. Снаружи по-прежнему мерцали звезды.

– С Рождеством! – прохрипел Самсон. – Хорошо спалось в сене? Я знаю, тебе нужно согреться! – он протянул ему бочонок, в котором булькало. – Выпьем же!

– Выпьем! – произнес Андреас. – С праздником! – он приложил губы к отверстию и сделал пару глотков. Его желудок обожгло.

Оба стояли и дрожали. Еще была ночь, в Сандавове не виднелось ни огонька.

– Надо нам чем-нибудь перекусить, – сказал Самсон. Он открыл решетчатый сарай, дверные петли завизжали. Внутри висели рядком вяленые овечьи туши, стоял сырой кисловатый запах мяса. Самсон извлек нож из ножен и сильным уверенным движением отрезал лопатку.

– Мясо полезно, – заметил он. – От голода, от холода, от усталости, от плохого настроения…

– А от любви? – усмехнулся Андреас.

Самсон сурово покривил губы. Они ели, отрезали и снова ели. От такого завтрака Андреас ощутил жгучее удовольствие, затвердевшая баранина дробилась у него на зубах, терпкий сок пьянил, желудок вопил от радости и утоляемого голода.

– Ешь, – сказал Самсон. – Мы пока что съедим вот этот окорок, будь уверен, отец нам разрешит.

Они сидели каждый на своей кадке. На полу между ними стояла зажженная сальная свечка. Вдруг они услышали на дороге шаги. Самсон прислушался. «Это Оле у калитки, – пояснил он. – Я его по походке узнаю. Он всегда спешит первым поздравить нас с Рождеством!»

Они вышли и прислушались к шагам, которые доносились все ближе и ближе. В селении сейчас тут и там зажигались огоньки, и в лёгманской усадьбе тоже начали вставать.

– Ну, скоро к нам все рождественские гости придут, – сказал Самсон.

Почтенных фермеров, пришедших в самые ранние утренние часы поздравить лёгмана с Рождеством, пригласили в самую дальнюю гостиную, где Самуэль Миккельсен угостил их выпивкой. Молодежь не пошла дальше большой гостиной, где всех угощали сыновья, а некоторые бедолаги не решались зайти дальше рокстовы. Но их всех угостили одинаково щедро и потом посадили за столы вокруг роскошных вяленых окороков. В подсвечниках горели свечи, и тени мужчин бродили по выскобленным добела стенам, словно тролли. Но здесь не раздавалось громогласных возгласов, у всех рождественское веселье было степенным и приличным.

Впрочем, молодежь не могла угомониться и вскоре разбежалась по другим рождественским визитам. Старшие, напротив, углубились в различные воспоминания и надолго задержались вокруг лёгманова серебряного кубка. Он часто подливал им и в конце концов пригласил фермера Хальвдана и фермера Юстинуса остаться на рождественское евангелие. К тому времени у обоих глаза вращались уже с трудом, а разум преисполнился глубоких христианнейших мыслей. Они не отказались послушать слово Божье.

Гости и домочадцы медленно собрались в большой гостиной, где благоговейно заняли места вдоль стен.

– Ты, Андреас, у нас стал человеком ученым, – сказал лёгман. – Наверно, я тебя сегодня попрошу почитать для нас евангелие. Доставь нам такую радость!

Андреас растерялся: это перечеркивало все его планы. Сперва ему захотелось возразить, что вообще-то он собирался к обедне в Мидвове, но тотчас смекнул, что лёгман таким образом оказывает ему почет. Садясь за стол со свечами и толстым сборником проповедей Йеспера Брокмана, он ощущал себя святотатцем. У изразцовой печки сидела Армгард, ее ледяные глаза были полуприкрыты, ее бледное осунувшееся лицо с крючковатым носом было неподвижно, как маска. Последние слуги и работники вошли и беззвучно сели у дверей.

– Коль скоро нынче такой большой праздник, давайте-ка, может, споем псалом, – предложил Самуэль Миккельсен и принялся листать псалмовник.

Они тихонько начали:

Благословен сей день для нас.

Засим же воспоем:

Христос родился, пробил час,

Мы радость обретем…

Запевалой был сам лёгман. Мелодичностью его голос не отличался, но в нем был тон, который тронул Андреаса и заставил вспомнить фагот, рожок или иной наивный пастушеский инструмент. На миг он преисполнился благоговения, но, когда псалом закончился, вновь вернулся в холодную действительность. Перед ним лежала раскрытая книга. Проповеди Брокмана славились своей длиной.

– «В те дни вышло от кесаря Августа повеление…»[65]

Он начал читать в легкой бойкой манере, которую в свое время усвоил, но тотчас сам услышал, что тон неверный. Это был не тот до боли беспомощный и незамысловатый датский язык, который он только что слышал в пении Самуэля Миккельсена, – это был язык профанный, суетный, мирской[66]. Закончив читать евангелие, он сделал паузу. Все его слушатели сидели неподвижно, большинство прятало лица в ладонях. Фермер Хальвдан сидел со своими остекленевшими слезящимися глазами, теребя белую бороду.

– Пойду-ка я в спальню, – пробормотал себе под нос лёгман. – Я и оттуда все услышу…

В этот миг взгляд чтеца случайно упал на Самсона, окопавшегося за печкой между ним и Армгард. Ему показалось, что по лицу того пробежала мимолетная улыбка. Андреас чувствовал себя смешным и совершенно уничтоженным на этом почетном месте, куда его посадили против его воли.

– «Придите, дети Божии, – начал он, – и оплачьте то нерадение, с которым мир принимает Иисуса Христа, спасителя мира и царя царей. Смотрите: вот свершается то, о чем столь ясно глаголет Исайя: вол знает хозяина своего, а осел ясли свои, а Израиль не знает, и народ мой этого не понял…»

Нет, это должен был читать лёгман! Андреас так и не нащупал нужный тон, он заливался краской