Читать книгу - "Барбара - Йорген-Франц Якобсен"

А вот я слышал, как он играет… однажды вечером, когда проходил мимо его усадьбы в Копенгагене.

Йохан Хендрик исполнил короткие музыкальные пьесы, в промежутках разговаривая. Он рассказал о своем племяннике Андреасе Хейде, который замечательно играет на скрипке. Его отец умер. А сам он сейчас изучает экономику в Копенгагене.

– Экономику? – удивился г-н Поуль.

– Да, – кивнул соренскривер, – это с моей подачи. Так он, может, принесет пользу родному краю. Хотя г-ну Венселю, конечно, хотелось, чтоб он изучал теологию. Он считал, что то, другое, – предмет чересчур мирской.

– Могу себе представить, – ответил г-н Поуль.

– А еще он привел тот аргумент, что, во всяком случае, теология прокормит. – Йохан Хендрик поморщился. – Ах, этот мир! – прибавил он, пожимая плечами.

– Насколько я понял, вы не большой любитель пасторов, – улыбнулся г-н Поуль.

– Не такой уж большой, как мадам Аггерсё!

Вдруг соренскривер опустил свой инструмент и отвесил глубокий, очень любезный поклон по направлению к раскрытому окну.

– Доброе утро, Йохан Хендрик! – раздался с улицы голос Барбары. – Я пришла сюда, привлеченная твоей игрой!

– Гм, – ответил соренскирвер. – Рассказывай сказки! Уж я-то знаю, зачем ты пришла. Но это ведь только хорошо, что ты скучаешь по своему супругу.

Г-н Поуль тем временем поднялся. Увидев пастора, его супруга заморгала и засмеялась, но неубедительно.

– Кстати, – сказала она, покраснев, – я действительно пришла из-за музыки. Я и не знала, что г-н Поуль здесь!

– Да, но входи же, – ответил соренскривер. – Тогда я поиграю для вас обоих. А играть здесь следовало бы на oboe d’amour![59]

Барбара посмотрела на соренскривера и рассмеялась. Г-ну Поулю показалось, что между ними существует неведомая ему доверительность.

– Оboe d’amour – ты знаешь, что это такое, Барбара? – продолжал соренскривер. – Ты ведь не понимаешь этих слов? Зато мелодию ты всегда узнаешь!

– Нет, мне пора, – ответила Барбара. – У меня нет времени тут стоять, у меня так много дел! Кстати, ведь корабль придет! Говорят, что «Фортуна».

Она помахала им на прощание, еще раз улыбнувшись соренскриверу. Но немного отойдя вниз по улочке, она обернулась и послала супругу воздушный поцелуй. К тому времени соренскривер уже отошел внутрь гостиной.

– Да, – сказал он, – замечательная у вас жена. Я с ней строил куры с тех самых пор, как она была девочкой, а она всегда была так любезна, что притворялась, будто не знает, сколько мне лет.

Г-н Поуль посмотрел на него в сомнении. Эти небрежно брошенные слова понравились ему, но не утолили его жажду успокоения. Больше всего ему хотелось открыть соренскриверу все свое сердце, во всяком случае, умолить этого человека стать его союзником. Но он боялся узнать слишком ошеломляющую правду. Он уже убедился на собственном опыте, что Йохан Хендрик Хейде – хирург, беспощадно орудующий ланцетом. Поэтому он повернул разговор на более обыденные темы и после этого откланялся.

– Прощайте, – сказал соренскривер. – Если я чем-нибудь могу вам услужить, надеюсь, вы придете вновь. Я с интересом последую за вами.

Г-н Поуль не мог сказать, стоит ли рассчитывать на этот интерес. Он чувствовал, словно находится на бумажном кораблике, спущенном в реку. Но течение было пока что спокойным. Он лежал, и его вертело туда-сюда в отбойном течении любви.

Фортуна

В этот миг на улочках города наметилось некое движение. Окна открывались, из них выглядывали желающие разведать обстановку, кое-кто спешил вниз по узким улочкам-лестницам, ведущим на берег. Когда г-н Поуль пришел в Новую Горницу, то увидел, что к городу приближается корабль. Он узнал его: это «Фортуна» – судно, на котором он сам три четверти года назад сумрачным ноябрьским утром прибыл в эти края.

Ни Барбары, ни ее матери дома не было. У него сложилось впечатление, что весь город на ногах. Солнце сияло, и Скансин украсился флагами. Все было как в праздничный день. По дороге на Тинганес он нагнал лёгмана и примкнул к нему. Он спросил его, скоро ли тому уезжать.

– Благословенный, – ответил Самуэль Миккельсен, с улыбкой разглядывая его, – сейчас же корабль только что пришел! Нет, я, во всяком случае, не думаю, что мы сможем выехать сегодня.

Г-н Поуль всегда питал к этому кораблю неясное отвращение. А сейчас его прибытие совсем разозлило его. Вдруг ему стало важно как можно скорее уехать, он стал нервничать, бояться, что застрянет в Торсхавне дольше. Его тревога возросла, когда он вышел к Подъемнику… Там в гуще толпы он нашел Барбару. Она на него почти не взглянула, а все ходила, не спуская глаз с корабля.

«Господи Боже мой! – подумал он. – Значит, я теперь и к кораблю стал ревновать!» Он покачал головой самому себе. Он изводил свое сердце явно несерьезными заботами.

Когда через некоторое время корабль бросил якорь в Восточной бухте, на его палубе стала видна фигура незнакомца. Очевидно, это был пассажир, но никто не был в состоянии сказать, кто это: на острова никого не ждали. Народ стоял любопытными группками, беседовал, выдвигал предположения. Лодка со Скансина отчалила с флагом на корме и констеблем в красном мундире у руля. Ожидание было долгим и оживленным. Но когда лодка уже плыла обратно к берегу, со шкипером и незнакомцем на борту, из проворной ватаги женщин, стоявшей с самого края возле Подъемника, послышался радостный возглас узнавания:

– Андреас! Это же Андреас!

И тут все увидели, что это Андреас Хейде, студент, вернулся домой.

У пастора, Венселя Хейде, также спустившегося к Тинганесу, на щеках тотчас выступили красные пятна: «Речь была не об этом… не об этом».

Даже у соренскривера выражение лица стало неодобрительное. Он всегда думал, что племянник добьется в учебе результата и только после этого приедет домой. А то, что происходило сейчас, – это, надо сказать, по-видимому, дело несерьезное. Впрочем, торсхавнцы, похоже, были рады вновь увидеть Андреаса, они столпились на самом берегу у Подъемника и окружили студента, едва он ступил на сушу.

Андреас Хейде бойко шагал сквозь толпу, здоровался, смеялся. У него было светлое мужественное лицо и очень большие веселые глаза. Его наряд был галантным, отлично скроенным, но носил он его в своей собственной небрежной манере. Шляпа у него сидела набекрень, а в складках жилета скопилась табачная пыль. К тому же его нижние пуговицы были не застегнуты, так что над кантом панталон слегка выглядывала рубашка. Он прошел прямо к своим дядьям, сердечно поздоровался с ними, но затем ему пришлось пожимать руки такому количеству народа, и высокого, и низкого, что ему стало недосуг отвечать на расспросы.

Лишь когда волнение вокруг него улеглось и ему удалось слегка смахнуть с себя нюхательный табак, он, с внезапным движением головы, поднял глаза на братьев своего отца и произнес: