Читать книгу - "Барбара - Йорген-Франц Якобсен"

Он перевел дух и рассмеялся:

– Я вам скажу одну вещь: в книге понимаешь лишь то, с чем соглашаешься, а соглашаешься, в свою очередь, с тем, что так или иначе знаешь заранее. Или что соответствует твоим чаяниям. Все остальное – дым.

Соренскривер сделал паузу. Он сидел в полной рассеянности и насвистывал. Вдруг он вскочил и принялся вышагивать по комнате.

– Вы понимаете? Вот сижу себе, размышляю, изучаю лоции океана, называемого человеческой жизнью. И тут вдруг приходите вы и прямо выплываете в этот океан на всех парусах.

– Навстречу собственному кораблекрушению, как вы утверждаете.

– Да, да. Но поймите меня правильно: у философа кораблекрушение никогда не бывает полным. Это я и хотел вам сказать: раз уж вы взошли на эту галеру, плывите на ней как философ. Совершайте философические и моралистические обсервации всего, что увидите и услышите, и каждый день измеряйте силу ветра безрассудств. Тогда в один прекрасный день вы достигнете земли, может, лишившись своего судна, но зато вы сможете со всеведущей улыбкой качать головой и приговаривать: «ах, этот мир!» – совсем как моя тетушка Эллен Катрине.

Г-н Поуль по-прежнему ничего не понимал.

– Для меня внове слышать, – сказал он, – что безрассудство – это средство к достижению мудрости.

Соренскривер остановился и засмеялся. Своими тощими пальцами он сделал жест, как у проповедника:

– Для человека Божьего вроде вас это должно быть нетрудно понять. Как вы наверняка заметили, путь к блаженству лежит через грех, так же и путь к мудрости лежит через безрассудство.

В этом ходе мыслей г-ну Поулю почудилось что-то знакомое. Он почувствовал, что пленен им; он помог ему преодолеть затруднение.

– А я думал, вы последователь барона Хольберга и иже с ним, – сказал он, – чья мораль, как утверждают, зиждется исключительно на рассудке.

Соренскривер вдруг сел. Выглядел он так, словно у него внезапно прихватило живот, его лицо перекосилось, как от мýки:

– Да, что мне сказать? Единственное, чего человеку следует держаться, – это его собственный бедный разум. Вот он и читает и Хольберга, и Байля, и Лока и иже с ними. Но если я, в невежестве своем, дерзну хоть в чем-то критиковать сих autores, так это в том, что они, при всей своей разумности и рассудочности, забывают, что человек в сущности своей дерезонабелен[58] и вообще не может жить без неразумности. Я уже вот-вот поверю в первородный грех, как мой брат Венсель!

– В первородный грех?

– Да, или в первородную неразумность! Грех или неразумность – это названия для одного и того же. Мой брат Венсель расшибает о него лоб, называет его грехом и в этой связи докучает Небесам обширной корреспонденцией о жалком и прискорбном состоянии собственного сердца. По моим ощущениям, я сам ни на йоту не лучше него, только я кажусь самому себе смешным и сумасбродным и никак иначе. Если посмотреть на это с верной точки зрения, дражайший г-н Поуль, то мы ведь все, как обезьяны. В нас бурлит одна сплошная зависть, алчность, жадность и суетность. Вот именно – суетность!

Он покачал головой и рассмеялся:

– Но такова наша природа, кто бы ни вложил в нас этот обезьяний мозг – сам черт или кто-нибудь другой.

– Как верно, как верно! – воскликнул г-н Поуль. – Что бы с нами всеми стало, если бы Господь в любови своей не даровал нам благодать, делающую грехи наши белее снега.

– Благодать, – произнес соренскривер, – уф, благодать, увольте. Что такое благодать, как не флакон с розовой водой, которую нюхают, когда потная вонь греха становится слишком резкой?

Г-н Поуль не удержался от улыбки. Ему вспомнилось, как г-н Северин и г-н Маркус пели псалом. Но вот это вот – это было ужасно, это была самая настоящая ересь, противозаконная.

– Ну, – продолжал Йохан Хендрик, – может, розовая вода и отгонит запах, но пот-то останется тот же самый. Это значит – перебить одно безрассудство другим.

Г-н Поуль дернул головой:

– То, что вы говорите, заденет одних только ортодоксов. Современные христиане считают, что благодать не придет, если человек сам в то же время от чистого сердца не позаботится о своих грехах и не попытается исправиться. Если этого не сделать – то благодати и не будет.

– А что такое чистое сердце? Ох, простите, я спрашиваю, как Понтий Пилат.

Соренскривер поднялся и снова принялся расхаживать по комнате. Г-н Поуль начал думать о своем собственном сердце. Оно не могло быть чистым, честным, даже перед Барбарой оно сегодня с утра было позорно непостоянным и ветреным. Он не знал, любил ли ее вообще в тот миг, или не было ли это все скорее каким-то наваждением. Он так и не нашел, что ответить соренскриверу.

– Вот видите, – заметил Йохан Хендрик, – от обезьяны в собственном сердце нам не убежать, неважно, христиане мы или атеисты. Вы читали Паскаля? Ах, нет. Вот и мой брат Венсель тоже не читал, и это оплошность. Но он читал Кинго, а тот говорит: «Прощай, о земля!» То есть он говорит: черт с ним, но оставим его в покое, он лишь обезьяна, как и все мы. Просто не знаю, как Господь сможет нас различить. Мой собственный разум привел меня лишь к осознанию моего собственного безрассудства, но так и не довел до исправления моего несуразного сердца. От него проку было столько же, сколько от благодати. И все же я не могу найти другого способа почитать Бога, кроме как посредством фонаря, данного мне, искать дурака в себе самом и пытаться принести пользу в том мире, в который меня поместили. В моих условиях мало что можно выучить и еще меньше совершить. Но вы, мой драгоценный друг, да знайте, что встретившие истинную благодать – это те, кого судьба берет и играет на них, как на инструменте. Если эти люди желают извлечь из этого какой-никакой урок.

– Монсеньор Хейде, по-моему, вы еретик, – сказал г-н Поуль. – И все же я признаюсь, что кое-чему от вас научился.

Соренскривер не ответил. Он стоял у небольшого столика и был занят сборкой флейты. Закончив, он поднес инструмент ко рту и исполнил небольшую каденцию.

– Видите, – сказал он. – Это одно из моих безрассудств. Я не могу бросить играть, хотя в этом нет ничего ни разумного, ни морального.

Он снова выдул длинную дрожащую трель и затем замер в задумчивости с флейтой в руках:

– Даже Хольберг, этот старый брюзга, питал страсть к музыке. Поверить невозможно. Вы его когда-нибудь видели?

– Нет, когда я начал учиться в университете, он уже умер.

– Ах, да…