Читать книгу - "Барбара - Йорген-Франц Якобсен"

– Тогда идите к дому, где тинг, и там танцуйте приличный для Олавсёки танец, – ответил он. – А здесь для плясок место больно уж странное.

Через миг лавка наполнилась веселыми и приятными разговорами. Для Габриэля было облегчением снова оказаться среди людей рафинированных, понимающих, как правильно поздравить его. Лёгман узнал о предстоящем бракосочетании из письма соренскривера, а по дороге в Хавн рассказал эту новость г-ну Поулю и Барбаре.

– Вот забавно! – заметила Барбара Габриэлю. Тон ее смешливого голоса был искренним. – Представь себе, ты женишься на Сусанне. Да ты тогда станешь мне почти что свояк!

– А ты, я слыхал, тоже замуж собираешься? – устало промолвил Габриэль. В такой миг он не мог позволить себе язвительности. Нет, это у Барбары в некотором отношении могло быть основание улыбаться. Он быстро смерил ее взглядом: нет, о том, чтоб она ждала ребенка, речи не было.

– Да, ведь забавно, – продолжала Барбара, – мы оба венчаться будем!

Она была счастливой, и злости в ней не было.

Вечером лёгман сидел у ландфогта Харме. Ландфогт заметно постарел. Зимой с ним сделался сильный апоплексический удар, и он долго лежал и болел. Его слишком поздно поставили в известность о состоянии дочери. Она из лучших чувств не желала причинять своему отцу такое потрясение, пока он не окреп. Однако надо было срочно спасать положение. Стояло лето, и он, наверно, мог бы увезти дочь из страны на каком-нибудь торговом судне. Но, к несчастью, у него не было родственников, которых он считал достаточно надежными, чтоб вверить ее им. А еще – сам ребенок. Если б ему нашелся отец, это было бы лучше для всех. Старый фогт подумывал насчет соренскривера, но это значило бы сделать тому оскорбительное предложение. Так что выбор пал на Габриэля… Да только не потому, что фогт как-то особенно ценил этого Габриэля, он стал даже меньше уважать его, познакомившись с ним поближе. Но ведь надо же было что-то предпринять.

– Да, – сказал Самуэль Миккельсен. – Я могу сказать лишь, что я тоже всегда прочил вашей дочери иного супруга, нежели Габриэль. Честно говоря, я ему тоже не особенно доверяю. Но как считает сама Сусанна?

– Сусанна, разумеется, тоже не в восторге от такого исхода, – ответил ландфогт. – Но ведь сейчас вернулась Барбара… может, она ее немного утешит, дай-то Бог.

Лёгман улыбнулся слабой несчастной улыбкой. Некоторое время он сидел в раздумьях.

– Наверно, – произнес он, – наверно, вам все равно стоило бы поговорить с Йоханом Хендриком. Я не уверен, но, по-моему, он человек рассудительный, и, во всяком случае, он бы не стал отказывать в неподобающей манере. А если бы он согласился, это было бы гораздо лучше для всех сторон. И еще мне кажется, что уж его-то из-за этого не стали бы меньше уважать и ценить. Люди ведь разные, и относятся к ним по-разному.

В этот миг вошел Габриэль. Он был в ажитации и не особенно считался с тем, что в этой гостиной сидел и лёгман.

– Эта чернь сегодня совсем от рук отбилась, – сообщил он. – Как будто в них бес вселился. Как мне все-таки тяжело принимать на себя все последствия треклятого вольничания Сусанны.

Лёгман поднял на него глаза и едва не забыл скрыть свое изумление. Ну и тон! И этот малый уже заговорил о «черни»! Он изобразил легкую улыбку. Нет, нет, подумал он, недаром говорится: «Дорвется бедняк до власти – лютовать будет до страсти».

– А Нильса Петера с Болота я хочу посадить в Тёмную, – продолжал Габриэль. – Он сегодня осмеял и унизил все начальство. Хорошо вам тут сидеть и прохлаждаться! Но почему все шишки валятся на меня, хотя я ничего плохого не сделал? А мне сегодня пришлось выслушать хулительную песню про ландфогта и Сусанну.

– Но если в этой песне ничего не было про тебя, Габриэль, – ответил лёгман дружелюбным тоном, – почему же ты принял ее настолько близко к сердцу?

Габриэль яростно вытаращил глаза на непрошибаемо доброе лицо Самуэля Миккельсена:

– Про меня? Про меня?! Конечно, и про меня там тоже было!.. Какого дьявола?..

– Правда, было? – спросил лёгман. – Его глаза лучились сердечной добротой и были красивы.

– И я прошу всего лишь об ордере на арест Нильса Петера с Болота, – злобно сказал Габриэль ландфогту. А потом я пойду к коменданту или его констеблю за исполнением.

Ландфогт Харме зашевелился. Он беспокоился и колебался. Он тяжело дышал и вертел в руках перо. Затем он принялся ходить по комнате взад-вперед, сильно раскрасневшись.

Лёгман все время сидел в точности в одной и той же позе. Но сейчас он медленно поднялся, и в тесной комнате тотчас потемнело. Некоторое время он стоял, смотря в окно. Затем он сказал:

– Ну, меня это дело не касается, – по крайней мере, пока что. Но послушай моего совета, Габриэль, ты с этим ничего не поделаешь. Все равно всех, кто приехал на Олавсёку, тебе в Тёмную не побросать.

Самуэль Миккельсен ушел. Он был не рад. Господи, думал он, в обозримом будущем здесь наверняка кто-нибудь угодит в Тёмную. Повсюду в городе время от времени раздавался припев:

– Тур-лю-лю, джек, джек, джек.

Он желал, чтоб поющие замолкли.

Народ радостно здоровался с лёгманом. Его фигура служила заметным знаком того, что сейчас и вправду Олавсёка. Но лёгман прошел прямым ходом в свою квартиру и прилег. Среди всех странных вещей, случившихся во время нынешней Олавсёки, это, пожалуй, было самым необычным.

На съезде пасторов

День Олавсёки ознаменовался сиянием солнца и колокольным звоном.

Г-н Поуль, как пастор, приехавший в эту страну позже всех, проводил в церкви службу, и все пришли послушать, какие напутствия он скажет представителям тинга. Затем лёгман направился на тинг со сводом законов под мышкой, и церковные колокола снова зазвонили. После лёгмана шли ландфогт, соренскривер, все семеро пасторов страны и шестеро сюслуманов, и замыкали шествие сорок восемь членов лёгретты[48] в белых брыжах. Мужики приняли торжественный вид и больше не горланили «Тур-лю-лю джек». Габриэль вновь взял себя в руки и больше не жаждал, чтоб Нильса Петера посадили в темницу. Торсхавнские бабы с любопытством припали к окнам, но не кричали вслед прохожим ругательства. Слышались лишь колокольный звон да топот праздничных башмаков с пряжками.

Лёгман вошел в помещение тинга, а за ним и все высокое начальство и члены лёгретты. Простой народ остался стоять под открытым небом на Гонджин. Сквозь распахнутые окна они различали потемневшие изображения короля Фредерика Пятого и королевы Юлианы Марии.

Лёгман поднялся и прочистил горло.