Читать книгу - "Барбара - Йорген-Франц Якобсен"

сделает его и своим преемником. Конечно, фогт не обязывался умереть сразу, но с ним уже один раз случался апоплексический удар.

Это был самый важный пункт, но к тому же Сусанна была женщина и красивая, и разумная. Это Габриэль не уставал повторять самому себе. Она не какая-нибудь Барбара – слава Богу, она не Барбара! Разумеется, и она не без греха. Но когда тебе отдают партию бракованного товара именно по той причине, что она бракованная, нельзя одновременно требовать, чтоб она была еще и без брака. А Сусанна была совсем с небольшим «браком», и неизменным преимуществом здесь было то, что в этой стране никто не мог похвалиться, что он отец ее ребенка. А такое было бы, черт возьми, неславно!

И наконец еще такой пункт: хотя Сусанна и не Барбара, она все равно почти что Барбара. Сусанна – это, конечно, не совсем тот коленкор, но, да, в сущности, она и была своего рода Барбарой, только без Барбариных недостатков. Могло ли сложиться лучше?

Однако в колонке «Дебет» против этого значилось, что коль скоро он женится на Сусанне, то уже не может жениться на Барбаре. Этот пункт он не очень понимал. Потому что – разве ему когда-нибудь хотелось жениться на Барбаре? Определенно нет. Было ли предпочтительнее не быть женатым на Барбаре? Определенно да. Нет, нескладуха какая-то… Почему то, что он не женится на Барбаре, попало в раздел «Дебет», если то же самое обстоятельство уже упоминалось во многих пунктах раздела «Кредит»? Он все больше и больше размышлял над этим и не понимал ни самого себя, ни своего баланса. Под конец он стал утешать себя тем, что это всего лишь вопрос о том, куда поместить какие пункты. Вот именно: это как с прибылью. Или с остатком в кассе. Их ведь тоже записывают в колонку «Дебет». Хотя это и странно.

Вторым пунктом в колонке «Дебет» шли насмешки. В сущности, этот пункт был маленьким, ему было не сравниться с другими. Но самое неприятное в нем было, что уплачивать его надо было наличными, причем сразу. Но это у него определенно уже позади. А то, что набежит потом, наверняка будут просто сущие мелочи. Вопрос лишь в том, чтоб положить этому конец. Разумеется, раскошеливаться всегда обидно, но когда знаешь, чтó получишь за свои деньги…

Это Габриэль тоже не уставал повторять самому себе, и благодаря этому он храбро держался на своем бастионе. Порой бывало нелегко заглядывать неприятелю в глаза, а сегодня народ попался и хмельной, и строптивый… Эта чертова Вупса зажгла, так сказать, огонь восстания, из-за нее простонародье совсем перестало уважать кого бы то ни было. Разве приличные сельские жители приходят в лавку и говорят там двусмысленные дерзости?! Да, у него складывалось ощущение, что это был скрытный набег из-за угла, в котором бурлили насмешки и откуда время от времени в лавку засылали лазутчиков, чтоб разведать обстановку.

Такой веселой Олавсёки уже много лет не выдавалось. Торсхавнцы поразвлекались зимой, когда у них на рейде стояли французские корабли. А сейчас настала очередь сельских жителей. Им было нечего пить, кроме водки, и они не знали других танцев, кроме фарерского хоровода. Но и у него были свои преимущества, притом большие преимущества, и он хорошо подходил к случаю.

Начал танец Нильс Петер. Его «подвиг» в лавке сделал его героем дня, да и сам он не скромничал. Визгливым голосом он завел песню:

– Король вопрошает дочь свою, —

матрори, матрори,

«Как старший сын твой вошел в семью?»

Тур-лю-лю, джек, джек, джек,

Тур-лю-лю, джек, джек, джек,

Тур-лю-лю джек.

Ничего злого в этом не было. Но было что-то дерзкое, броское – плясать в хороводе в Хавне, прямо перед самой лавкой. В круг вставали все новые и новые участники, озорство и вольнодумство возрастали с каждой минутой. Отдельные разумные люди заявляли, что дразнить таким образом Габриэля – дело опасное. Они так понимали, что он далеко пойдет по части власти и именитости и, когда придет время, может и отомстить. Но молодежь не слушала. Они уже залили за воротник, и на уме у них были одни шалости. Когда Габриэль, бледный и злой, вышел на крыльцо и попросил их прекратить, черт побери, немедленно, Нильс Петер уставился ему прямо в глаза и запел:

– Фогт вопрошает дочь свою, —

матрори, матрори,

– Куда девала ты честь твою?

Тур-лю-лю, джек, джек, джек.

И Габриэль отступил. А Нильс Петер принялся переделывать куплеты песни и все больше и больше переходил на личности. Он во все горло пел:

– Фогт вопрошает дочь свою:

Кому отдать мне руку твою?

Этого Габриэль уже не мог вынести. Он стремглав сбежал с крыльца и поклялся, что положит конец такой непокорности. Он вошел в раж. Он, мол, приведет и начальство, и коменданта, и солдат! Но до этого он не дошел. Двое самых сильных сельчан схватили его под руки, поставили между собой и заставили вместе со всеми плясать в хороводе:

– А дочкину мужу фогт говорит, —

матрори, матрори,

– Отпрысков знатных она вам родит!

Тур-лю-лю, джек, джек, джек,

Тур-лю-лю, джек, джек, джек,

Тур-лю-лю джек!

Мужики раскачивали руки Габриэля, делая ими широкие взмахи, заглядывали ему глубоко в глаза и распевали как сумасшедшие. Но вдруг разом перестали, слова застыли у них на устах, не стало слышно ни звука, кроме крика морских ласточек в тумане. Среди них появился лёгман. Он держался так тихо и скромно, что, если бы не его рост, никто бы его и не заметил. За ним, в тумане перед воротами Монополии, к товарной платформе подошли Барбара с г-ном Поулем и сюслуман[47] Вовара. Они только что сошли на берег у Подъемника.

– Господи Иисусе, помилуй мя, – произнес лёгман своим добрым бычьим голосом и с изумлением огляделся вокруг. – Что тут творится?

Все выглядели весьма пристыженно. Габриэль юркнул к себе в лавку. А Ханс Лавус удрал. Он единственный во всей стране не мог видеть лёгмана, это всегда вгоняло его в такую меланхолию. А вообще, там, где появлялся Самуэль Миккельсен, всегда царил мир. Его великое спокойствие действовало как живительное укрепление для всех сердец. В скором времени Нильс Петер собрался настолько, что смог дать какое-никакое объяснение происходящему.

– Сейчас всем веселиться надо, – шаловливо заметил он. – Не каждый же год в Хавне такую благородную свадьбу играют.

Между глазами лёгмана тенью пробежала улыбка.