Читать книгу - "Барбара - Йорген-Франц Якобсен"

в море, был концом всех вещей. И все же милость и благодать Божия были так велики и так дивны, что немудрено было подумать, будто ангелы в своих небесных псалмовниках написали слова немного неправильно. Да, они и должны были быть удивительно инаковыми.

Но и Барбара после этого большого дня отошла ко сну обновленной. Она не запомнила всех деталей точно, но ее сердце все еще хранило эти слова: «Прощаются грехи ее многие за то, что она возлюбила много».

А она возлюбила много.

Выпивка

Трава на всех торсхавнских крышах пышно зеленела в тумане. Туман был сухой и ласковый, неспособный даже увлажнить камни, которыми замощены улочки, но такой густой, что он словно запирал всех и вся в шкаф, наполненный белой мглой. Шумная игра мальчишек на Тинганесе и крик морских ласточек над их головами приглушались и подавлялись этой непрозрачной атмосферой. Зато другие звуки, доносящиеся издалека, слышались на удивление отчетливо. В течение дня горожане несколько раз слышали ритмичный плеск весел на фьорде, и каждый раз, когда он раздавался, мальчишки бросали игру и начинали вглядываться и прислушиваться. Но вот наконец из тумана выскальзывала полностью экипированная лодка и причаливала у Подъемника или у какой-нибудь другой пристани Восточной бухты.

Это было накануне Олавсёки[44]. На всех улицах кипела безмолвная жизнь сельских жителей. Они приехали в Торсхавн, чтоб повидать знакомых и посмотреть открытие лёгтинга. Они прогуливались вверх-вниз по улице в своих тяжелых башмаках с пряжками, встречались на углах улиц, стояли кучками и спрашивали новости. В глазах у многих можно было заметить разгорающуюся веселость. Но они не вели шумных речей и не закатывали спектаклей. Они были исполнены торжественности и достоинства.

Городские бабы развлекались тем, что приоткрывали окна и подглядывали за сельскими мужиками, когда те тайком собирались в каком-нибудь закутке или проулке вокруг бутылки. Но гораздо меньше им хотелось встретить этих олавсёкских гостей лицом к лицу. У этих хуторян такая удивительно наивная манера расспрашивать. Они могут сидеть с невинным видом и выглядеть так, словно не умеют даже считать до трех. Но берегись! Они прекрасно умеют и до трех, и до девяти, и за какими сплетнями они сегодня охотятся, сомнений нет. Самый большой скандал города уже прогремел на всю страну, и сейчас в каждом поселении люди жаждали лишь подробнее выяснить все обстоятельства.

Да, черт возьми, уж это был скандал так скандал – и равных ему не бывало. Он затронул не только отдельные лица, но распространился на весь город. Первым пустил такие рассказы Габриэль. Еще несколько месяцев назад он сообщил фермерам, приехавшим в его лавку, что скоро в Торсхавне родится много французят. Мол, дождитесь августа, сказал он, тогда увидите, как у повитухи разом прибавится работы. Он хорошо посмеялся, а фермеры вернулись домой, ошарашенные такими содомскими новостями.

Также поговаривали, что Барбара скоро обвенчается с новым воварским пастором. Да, какая-то она не такая, все-то пасторами никак не насытится, высказывались фермеры. Впрочем, Габриэль не был уверен, что в этот раз у нее так уж разыгрался аппетит. Кроме аппетита, мол, могут быть и другие причины. Посмотрим-посмотрим, говорил он. Он, мол, знает то, что знает. И мало-помалу все стали считать, будто точно знают, что г-н Поуль вот-вот женится и посадит себе на шею французенка.

– Вот ведь дьявольское положение, правда? – часто говорил Габриэль своим покупателям. Он без устали распространялся о неистощимом коварстве Барбары в любви. Он часто останавливался с гирькой или меркой зерна в руке, как будто глубоко задумываясь над ее поведением, мотал головой и фыркал: «Вот ведь дьявольщина!»

Все лето напролет заходить в Монополию было редкостным удовольствием, и сейчас, двадцать восьмого июля, лавка также стала первым местом, куда направлялись гости, приехавшие на праздник, как только сходили на берег. Первым приехавшим был Нильс Петер с Болот, что в Ляйрвуйке. Он был большой шутник, но большинство посмеивалось над его любопытством и болтливостью. Он примчался стремглав, и слово «французенок» вывалилось у него изо рта прежде, чем сам он вошел в двери. Но Габриэль без обиняков велел ему попридержать язык и выметаться к чертовой матери. Нильс Петер сник и уплелся прочь. Он не понял из этого ни слова, и ему оставалось лишь благодарить Бога, что задал начальственному лицу неудобный вопрос без всяких свидетелей. Да, такое приключение ему стоило бы держать при себе.

Затем в лавку подтянулись другие сельские мужики. Они гораздо лучше соблюдали обычаи. Они были медлительными, обстоятельными, тянули время всякой болтовней о погоде, направлении ветра и плодах земных. Но Габриэль не считал нужным произнести ни слова о том обильном посеве плодов человеческих, который французы оставили в Торсхавне. Это было чудно́, да, это было самое огорчительное олавсёкское разочарование. Кое-кто даже отваживался спрашивать, какие новости. Но дальше этого никто не заходил. Они были фермерами солидными и хотели получить осязаемое представление о положении вещей, как следует все разнюхать. И они остро ощущали, что сам воздух Королевской Торговой Монополии сегодня не располагает к обилию вопросов.

Они выходили назад, так и не узнав ничего нового. Они готовы были вот-вот лопнуть от любопытства. Они ходили вверх и вниз по склонам в городе, меча взгляды во все стороны, и зло смотрели на каждое жалкое окошко. Они панибратски окликали других приехавших на Олавсёку и прямо задавали им вопрос, не знают ли они что-нибудь об этих благословенных французских детях. Но нет, никто ничего не знал, и даже Нильс Петер слыхал только какую-то бессвязную болтовню о том о сем, которую все и так уже знали. А этого слишком мало, раз уж ты находишься на самом месте происшествия. Мимо прошла Вупса – и она основательно потолстела. Но с ней такое случалось на ее веку уже много раз.

Водка не пилась. Нет, Олавсёка выдавалась какой-то дохлой. А еще никто не звал их в гости, и в этом тумане даже руки было не видать. И они не находили ничего лучше, как бродить взад-вперед по Гонджин – на Тинганес и обратно.

– А не поговорить ли тебе с Габриэлем? – предложил кто-то Нильсу Петеру.

Он помотал головой:

– Нет, не могу.

– А вот и можешь! Для такого, как ты, это раз плюнуть.

– Я бы его и расспросил, – ответил Нильс Петер, – да не уверен, что он мне что-нибудь расскажет. Он ведь только близким все рассказывает. Вот ты, Ханс Лавус, ты мог бы его поспрашивать, ты ему брат двоюродный.

Ханс Лавус медленно повернул голову, задумчиво уставился перед собой и пару раз закрыл глаза. Ресницы у него были белые.

– Да-да, –