Читать книгу - "Барбара - Йорген-Франц Якобсен"

наконец закивал он, но звучало это скорее так, будто он разговаривал сам с собой, а не с другими.

– Да, ведь ты же ему брат двоюродный? – не унимался Нильс Петер. Ханс Лавус вообще не приходился Габриэлю родней, он был скорбный умом побродяга, известный на всю страну, и терпели его только из-за его порядочности. Он думал, что он какая-нибудь важная птица – и сам называл себя лёгманом. Однако он был мягким и печальным начальником, имевшим лишь тот недостаток, что был падок на лесть. И когда все наперебой утверждали, что его единственного Габриэль удостоит ответом, он не был в силах отказаться. В его глазах зажглось оживление, он удовлетворенно посмотрел перед собой:

– Гм, ну, люди добрые. Гм, да… И что же вы хотите, чтоб я у него спросил?

Нильс Петер буквально вложил слова ему в рот. Мол, пусть он скажет: «Гм, Габриэль, гм, мил человек, а что интересненького ты сегодня расскажешь о французятах?» А потом пусть он даст ему награду. Во как. Нильс Петер выпрямился и изобразил, как большой человек дает малой сошке награду. Мужики украдкой улыбнулись друг другу. Ну, этот Нильс Петер и дает, чистая мартышка! Но все равно – ведь уже настает Олавсёка. Они все ушли в уголок, и Хансу Лавусу тоже досталось шнапса, а затем все побрели на Тинганес.

Габриэль почти не обратил внимания на процессию с Хансом Лавусом во главе, начавшую заполнять собой лавку. Он взвешивал зерно для Вупсы, молчал и вид имел самый официальный. Лишь закончив, он удостоил вошедших взглядом.

– Гм, Габриэль, гм, мил человек, – раздался вдруг вкрадчивый глупый голос Ханса Лавуса, – а что интересненького ты сегодня расскажешь о французятах?

Он улыбнулся малоумной улыбкой, извлек нелепую табакерку из замызганного красного носового платка.

Габриэль был готов взорваться, но сдержался. Он, с его сообразительностью, за секунду вычитал из слишком многочисленных и чересчур серьезных лиц сельских мужиков план комплота. Особенно лицо Нильса Петера в самом заднем ряду свидетельствовало об этом безошибочно. Там притаилась в засаде большая усмешка, сторожа каждое слово. Несколько секунд не слышалось никаких звуков, кроме астматической одышки Вупсы. И вот наконец Габриэль проговорил спокойным усталым голосом:

– Ступай себе, Ханс Лавус! Нет у меня времени сегодня с тобой болтать о всякой ерунде. Вот, смотри-ка!

Он швырнул на прилавок сахарную голову. Ханс Лавус с жадностью схватил белый комок и уставился на него липким влюбленным взглядом. Сельские мужики беспомощно стояли и смотрели. Весь их план зашел в тупик. Они чувствовали себя полными дураками и не представляли, как выйти из этого затруднения с достоинством.

Вот тогда-то Вупса и взяла слово. Ее речь началась писком в ее чахлой груди, но постепенно голос стал более полнозвучным:

– Да, правда, ступай-ка себе, Ханс Лавус, да и вы все лучше выйдите-ка! Вы, поди, и не знаете, что сейчас в этой лавке совсем другие песни. Но я вам скажу, что больше Габриэль ни о каких французятах рассказывать не будет. Он все лето был для нас, простых людей, чистым наказанием Господним: только и знал, что высмеивать нас, облыгать да навязывать нам каких-то нагулянных детей. Но к насмешнику в дом насмешник придет и насмешника в доме спалит![45] Вот о чем вы можете потом рассказать на своих родных хуторах! Потому что сейчас Габриэль сам получил на свою голову французенка, так и передайте своим землякам от Вупсы. В воскресенье он будет венчаться с фогтовой фрёкен! А роды ожидаются уже через месяц! И клянусь чем угодно, фогтова фрёкен не такая дамочка, чтоб лечь с Габриэлем. Нет, тут побывал другой мужчина, погалантнее, да еще француз, пусть даже Габриэля хоть тысячу раз запишут в церковных книгах супругом и отцом!

Во время этой тирады Габриэль стоял бледный и молчаливый. Когда Вупса договорила, он произнес мягким обессиленным голосом:

– Я сейчас в покои за фактором схожу.

– Да-да, иди-ка к нему, – не упустила случая снова прицепиться Вупса, – ему, поди, тоже не больно-то охота выходить и рассказывать тут о французятах. Все знатные в последнее время попритихли. А ведь не одна Вупса в августе будет рожать – а еще и множество благородных фру и фрёкен.

– Срам ты говоришь! – сказал Габриэль. Мысль о том, что не только он, но и все представители властей оказались рогоносцами, придала ему новые силы. – Язык попридержи, – веско заметил он, – а то я так устрою, что рожать тебе придется в Темной[46]! Понятно?

Вупса мало-помалу приблизилась к двери.

– Да хоть ты тысячу раз посади меня в каталажку или на острый камень, – вскричала она, – а все равно французенка в габриэленка тебе не перекроить! Прощай!

Глаза мужиков становились все шире и шире. Они испугались, а когда речь зашла о темнице, им стало совсем не по себе. Они медленно выплелись из лавки, ослабев в коленях от таких сенсаций. На крыльце стоял, сгорбившись, Нильс Петер, его плечи медленно вздымались, по виду было похоже, будто он рыдает. Вот и мужик, шедший впереди, стал съеживаться. Но они не издали ни звука. Однако они – всей ватагой – срочно вспомнили о каких-то неотложных делах и буквально опрометью понеслись прочь и, лишь добравшись до уединенного закутка, остановились и принялись фыркать. Они были настолько потрясены, что не могли пить и еще нескоро обрели дар речи. Но потом среди них начало разливаться огромное чувство уюта, новость и выпивка наполнили их груди подобно теплу, кто-то завел старинную песню, под какую пляшут в хороводе. И в течение дня все чаще и чаще между просмоленных деревянных стен к небесам возносились обрывки таких напевов. Все улочки были перекрыты молочно-белым туманом, было не видно ни зги, но город наполнился невидимым весельем.

Габриэль остался в своей лавке один. Он ходил, вооружившись старой мешковиной, и смахивал со всех прилавков остатки зерна, сахара и табака. Это дежурство оказалось даже хуже, чем он ожидал, а ему предстояла еще пара проклятых суток. Но тут уж ничего не попишешь. Он подвел баланс, и тот должен сойтись. Надо только уметь сдержаться. Но, вот проклятье, он вообще не привык сдерживаться перед этими мартышками. Однако, чем больше он будет сдерживаться, тем меньше над ним станут смеяться и тем меньшую цену он в итоге заплатит.

А прибыль здесь верная. Он все уже тщательно просчитал, и дебет, и кредит. Сусанна Харме – хорошая партия, лучшая в стране. Уже заранее было известно, что к такой женитьбе прилагается повышение, и Габриэль сразу поставил условие, чтоб ландфогт сделал его своим уполномоченным. А из этого почти гарантированно следовало, что он