Читать книгу - "Барбара - Йорген-Франц Якобсен"

дожде. Барбара брала его под руку, она настолько вымокла, что одежда прилипала к ней и хлюпала. Она произносила: «Гоп!», «Гоп!», «Гоп!» – каждый раз на разные голоса. Она приглашала его внутрь и подносила пиво, а он забывал сдувать пену.

Проснулся он от того, что рядом что-то копошилось. Кто-то собирался лечь в соседнюю кровать. Он видел на стене огромную искаженную тень. Вдруг он сообразил, что это Барбара. Он услышал, как она ложится и задвигает дверцу алькова, но все равно она продолжала возиться совсем рядом. Его сердце бешено застучало.

Вошли другие люди. Он услышал, как хозяин с хозяйкой совсем тихо обмениваются фразами. Видимо, они спали в кровати у противоположной стены. В доме воцарилась тишина. Везде люди возились и укладывались на покой. Лишь одна из девушек по-прежнему хлопотала в рокстове – пекла хлеб в теплой золе очага.

Г-н Поуль почувствовал, как на подушке что-то слабо скребется. Он подумал, что это мышь, и попытался ее схватить. Но поймал он чью-то руку. Он повернулся к изголовью, и его глаза встретились со взглядом Барбары. В переборке между двумя кроватями не хватало двух досок, и ее голова была всего на расстоянии локтя от его макушки. На ее лицо падали последние отсветы из щели под дверью, женщина была смертельно серьезна и молчалива, и он заметил, что она распалена и увлечена так же, как и он сам.

Они безмолвно ласкали друг другу ладони и безотрывно смотрели друг на друга, словно в испуге. Отсвет под дверью становился все слабее и слабее, и под конец сделалось темно как в могиле. И не было между ними преград. А лёгман знай себе храпел.

Цветные камешки

Во время отлива на море большой песчаный берег в Мидвове был белым и сухим. Тогда Барбара имела обыкновение приходить в Янсаджери к г-ну Поулю со своего вдовьего хутора Колвалуй по другую сторону бухты. Здесь можно так замечательно срезать уголок, говорила она. Порой это можно было понять так, будто она приходила только ради возможности пройти этой дорогой. Песок ведь такой ровный, такой белый! А если еще и дорога короткая, то… правда ведь? Говоря об этом, она всегда сияла.

У Барбары было в запасе много сияющих, блестящих объяснений того, почему она в жизни пошла той или иной дорогой, да, у нее как будто был полный мешок оправданий, сверкающих, словно цветные камешки, и искрящихся, как ее собственные зелено-желтые глаза. Но хотя г-н Поуль прекрасно знал, что она каждый день ходит через Пески именно из-за него, когда она так говорила, ему всегда становилось немного больно. Ведь его сердце было исполнено великого смятения.

Его жизнь была – не дни и ночи, его жизнь была – прилив и отлив. В длинные летние сутки он сидел за столом и читал что-нибудь из «Райского вертограда», из «Сокровища душевного» или из «Веры редкостного самоцвета»[40]. Но его мозг был пуст, в нем, как в раковине, звучал лишь шум волн, медленно подползавших к береговой линии и бессильно падавших там. Его сердце было там, на белых песках, которые то убывали, то прибывали в размере, и стоило воде отхлынуть, как последние остатки благоговейного настроя в его душе тоже отступали. Тогда он мог только одно: только ждать.

На столе перед собой он держал два латунных подсвечника. На ножке одного из них была большая выбоина. Он отлично знал, что она образовалась, когда Барбара, в порыве гнева, запустила этим подсвечником в его предшественника, г-на Нильса. Но он об этом не думал. Он лишь с нетерпением ждал, что Барбара, как и вчера, и позавчера, придет и будет играть с его чернильницей и «Сокровищем душевным», коснется своими легкими перстами его жалких кабинетных вещиц и осветит все взглядом своих живых желто-зеленых глаз. Однажды в такой мучительный час ожидания он принялся сочинять о ней вирши:

Прелестна,

любезна,

Мой свет, мой покой,

душа дорогая,

мой ангел земной!

Теперь без оглядки

Мое сердце пленила

Твоя-то повадка

И образ твой милый!

Но даже на этих стихах про Барбару он не мог как следует сосредоточиться. Его глаза беспрестанно были на Песках, где он ожидал увидеть ее.

Когда она приходила, то являла собой стройную прелестную фигуру среди бегающей и играющей на песке молодежи. Она всегда держалась так прямо. Хотя однажды он видел, как она наклонилась, чтоб подвязать распустившийся шнурок. Как и большинство женщин в сельской местности, она носила туфли из светлой мягкой кожи с красными подвязками, обматывавшимися вокруг лодыжки. Ее поступь была столь легка, что она не оставляла следов; песок оставался твердым, с волнообразными бороздками, каким сделал его прилив. Г-н Поуль часто думал, как же у нее должны болеть подошвы от хождения по такой неровной почве, где галька и камешки наверняка врезаются ей в пятки и ступни. Он обожал ее ноги, которые каждый день проделывали все эти шаги, чтоб прийти к нему, и которые так бойко перепрыгивали через реку. Едва она добиралась до него, ему всегда было видно ее лицо в тот миг, когда она проходила мимо его окна. Выражение лица у нее было смертельно серьезным, глаза пылали, она торопилась.

И все же каждый день он опасался, что она не придет, что отлив вытечет, как песок в песочных часах, и все Пески вновь затопит прилив. Но было ли у такого страха хоть малейшее основание? Никогда еще не бывало, чтоб она не пришла. Напротив, бывало, что она приходила не вовремя, длинным путем в обход бухты, и захватывала его врасплох, обрушивая на него свою пылкую любовь. А однажды, не застав его дома, она оставила на столе записку, в которой говорилось: «Друг мой любезный я не могла долее ждати, вот и пришла сюда не мешкая, ибо я жилаю быть там, гьде и ты а тебя не было душка твоя Барбара Кристине Саллинг».

Написано было наспех и весьма скверно. Но у г-на Поуля голова пошла кругом, у него буквально дух захватило, когда он прочитал это, потому что почувствовал, что перед ним живая трепещущая правда из плоти и крови, а не блестящий камешек из мешка Барбары со сказками.

Но случилось и так, что он сам, в середине дня, пришел к ней в Колвалуй и сказал: «Я так по тебе скучаю!» А она неузнаваемым голосом ответила: «Это хорошо».

Когда он оставил ее, она была высокогрудой и