Читать книгу - "Барбара - Йорген-Франц Якобсен"

– Ах, как чудесно, – сказала Барбара. Она удовлетворенно улыбнулась и расслабила все члены.

Но г-н Поуля внезапно охватило сильнейшее возмущение. Как гром среди ясного неба. Он вскочил и стукнул по полу, сам того от себя не ожидав.

Барбара начала обнажаться, она была так бела, что светилась в полумраке рокстовы. Здесь, в Лейнуне, она не испытывала ни тени стыдливости по поводу такой естественной вещи, она и сама была совершенно естественна и свободна. Но она все время как бы машинально следила, чтоб никто не увидел ничего нескромного, или потаенного, или просто слишком много ее слепяще нагой кожи. Лишь один раз ей чуть-чуть не повезло. Свою грудь она молниеносно прикрыла. Но г-н Поуль увидал ее. Внезапно она густо покраснела. Те, кто заметил это, слегка опешили: после всего, что они слышали о Барбаре, они не думали, что она из тех, кто умеет краснеть.

Г-н Поуль снова сел. Его сердце билось сильно, до боли, и по всему его телу шла легкая дрожь. Две женщины из числа служанок принялись снимать с него промокшую одежду. Не успел он и глазом моргнуть, как его уже переодели.

Барбара к тому времени уже давно была одета – в толстую тяжелую одежду хуторянки. Но ее лицо было субтильным, светлым и радостным.

Лёгман заявил, что предпочтет лечь спать – если остальные, конечно, не против. Он везет с собой сундук и хотел бы, чтоб ему его принесли, в нем, мол, грудные капли, которые полезно принимать на ночь. Его спросили, не болен ли он. Нет, не болен. Его отвели в стеклянную горницу и зажгли свечу в подсвечнике.

Разговор, на время замерший из-за прихода посторонних, постепенно снова ожил. Хуторяне с изумлением слушали рассказ о том, как в Торсхавне пристали французские корабли, – но на самом деле для них более значительным событием было то, что к ним самим сегодня приехали такие знатные гости. Лёгман был главным человеком на островах. В этот момент его внушительных размеров штаны вывесили на просушку под крышей. Они величественно раскачивались взад-вперед. И на новенького пастора тоже стоило посмотреть. Но самое большое любопытство вызывала Барбара.

Она чувствовала это – и сияла. Она так хорошо умела заговорить с каждым и обладала особым умением находить среди собравшихся самых мелких сошек и возвышать их парой слов. Она грелась в лучах их благодарности и восхищения. Но вскоре она выяснила, что приход гостей прервал рассказ старого Тормода. Она уселась перед ним на скамеечку и попросила продолжить.

Старик Тормод сидел у очага. К его одежде пристали былинки дерна и зола, и его старческая белая голова все время легонько подрагивала. Начал он с извинения. Это всего лишь старая байка, сказал он, которую никому слушать не интересно, особенно пастору, ученому человеку, который наверняка все знает лучше. Но выманить у него рассказ было нетрудно, и вскоре он уже вовсю рассказывал о хульдрах[36], которых мужчины и женщины могут встретить на горных пустошах в самый неожиданный момент.

Хозяйка хлопотала. Она крикнула Тормоду, чтоб он прекратил нести вздор. Да он же совсем в детство впал! Неужели он думает, что гостям интересны такие глупости?

Но Тормод ее не услышал. Он сидел, и глаза его были полузакрытыми, далекими, и он рассказывал пастору про пастора Расмуса Гантинга, который однажды в летний день шел по берегу Сёрвовского озера. Там был зеленый холм, и он был распахнут. В дверях стояла женщина, она пригласила его внутрь. А другая женщина принесла пиво в серебряном кубке и подала ему. Но прежде, чем отпить, г-н Расмус сдул с пива всю пену хульдре в лицо. «Умно ты поступил», – сказала она. «Если б я не был умнее тебя, я бы и не зашел в этот холм», – ответил пастор.

Под котлом полыхал огонь. По стенам плясали черные тени. Под крышей порхала огромная тень лёгмановых штанов. Тормод все рассказывал и рассказывал. Вязальные спицы ходили в руках, колеса прялок пели. Он рассказывал о человеке из Гусиной долины, который водил дружбу с хульдрой. Она ходила к нему по ночам. Законная супруга ничего об этом не знала, но однажды ночью, когда лежала в мужниной постели у стены, она вдруг наткнулась на холодную руку. А это хульдра прилегла на кровать с краю, по другую сторону от мужа.

Все молча сидели и слушали. Кое-кто и сам пережил кое-что странное. Мысли бродили по огромным горам до темных пустошей и гигантских валунов, где ведут свою безмолвную жизнь существа-язычники… Но вот хозяйка вернула всех обратно в действительность: ужин сварился.

Г-на Поуля охватило странное ощущение: почти как будто он сам зашел внутрь холма. Его сердце переполняло сильное беспокойство – и необычный уют. Покончив с ужином, он попросился на покой. Ему, мол, хочется передохнуть.

Его провели в стеклянную горницу и попросили стать соседом лёгмана по кровати[37]. Снова зажгли свечу в подсвечнике. Ее поставили на выскобленный добела стол между двумя окнами. Стены, потолок – все было из выскобленного добела дерева. У одной боковой стены стояли шкаф и альков. У другой боковой стены были два алькова в ряд. В одном из них храпел лёгман.

Раздеваясь, г-н Поуль прочел надпись на встроенной печке:

Схватил супротивника за ногу вдруг,

и поднял меня он ввысь.

Тебя прошу я, любезный друг,

во мне ты отразись.

Рельеф на изразце представлял орла, который взлетал, сжимая в когтях человеческую фигуру. То, в чем читателю предлагалось отразиться, было филейной частью человека на картинке. Оле Якоб объяснил: мол, старики говорили, что этот бедолага – Гриффенфельд[38].

Г-н Поуль забрался в альков. Лёгман занимал много места, но там еще оставалось подходящее тепленькое местечко и для пастора… Он наткнулся на что-то жесткое и гладкое… Это оказались две трехпелевые[39] бутылки. И они были пустыми. Если лёгман наносит визит в Хавн, то этот визит бывает основательным.

Сквозь щель под дверью из рокстовы пробивался свет. Там еще было оживление, голоса. Порой слышался смех Барбары, радостный и довольный. Г-н Поуль лежал в тепловатом мраке и тщетно пытался настроить свою душу на благоговейный лад. Господи, как же он въезжает в свой новый приход! Его кровь горела от вожделения к Барбаре.

Перед его внутренним взором стали всплывать впечатления минувшего дня. Он ощущал ритм плывущей лодки, видел островок, омываемый волнами прибоя. Он перепрыгивал через все ручьи в Котлафьордской долине при моросящем