Читать книгу - "Барбара - Йорген-Франц Якобсен"

все равно только жалкий рогоносец. И Габриэль согласился, что он, если быть честным, в глубине своего сердца, которую мог прозревать Господь, тоже самый что ни на есть жалкий рогоносец – хотя внешне он все тот же Габриэль.

Они оба были весьма подавлены, а ночи все не было конца.

Когда они возвратились в подвал, празднество уже завершилось. Свечи догорели, в одном из фонарей под потолком пламя начало трепетать. Музыкантов не было, танцев не было. Лишь пара-тройка людей бродили как тени по опустевшему помещению. Из подвала-склада кто-то поднялся наверх. Это были капитан Монгайяр с Барбарой. Она, пошатываясь, брела под руку с ним, и одежда у нее была в возмутительном беспорядке и расстегнута. Красные шелковые банты на ее платье свисали, измятые и мертвые, словно раздавленные розы. В ее туфлях похлюпывало вино.

Вдруг она остановилась, запрокинула голову и залилась смехом. Она сняла одну туфлю и разлила ее алое содержимое по всему полу. Тут она заметила Йохана Хендрика. Она поспешно спрятала свое разгоряченное лицо на плече у Монгайяра, издав протяжный вздох-смех. Ее мокрая нога в блестящем чулке шарила по полу в поисках упавшей туфли.

Габриэль и Йохан Хендрик стояли и смотрели. Потом Монгайяр потерял терпение, накинул на Барбару свой плащ и вынес ее на улицу. Один ее чулок сполз до самой лодыжки, обнаженная нога покачивалась, свисая. С ее ступней капало вино.

Йохан Хендрик сник, склонившись на винную бочку, спрятав лицо в ладонях. Затем вдруг поднял голову. И жутким фальцетом запел:

Что, в сущности, мир

Поставил пред нами как цель и кумир?

Габриэль стоял, прислонившись к стене, в приступе самого безутешного пьяного плача. Порой он подпевал. В руке он сжимал подвязку для чулка. Ее он нашел на полу. Она была из той пары, которую он в свое время продал Барбаре.

Пение текло нестройными волнами. Порой оно готово было совсем замереть, порой неожиданно набирало силу. Это было подобно трудному плаванию по бурному морю. Но оба помогали друг другу, а иногда глубоко заглядывали друг другу в глаза – они так хорошо понимали друг друга, их души рыдали вместе, пока они исповедовались в пении:

А зависть у власти сидит за спиной,

Посеет тревогу, развеет покой,

И радость не в радость, а лишь тягота,

И все суета,

И все суета.

А Габриэль все сжимал подвязку. Часто в своем пении он обращался именно к ней. Он ругал ее, карал:

Ах, плотских услад

Горячая топка, искристый каскад!

Потянется смертный за этим теплом,

Да в вечном огне будет греться потом!

Постепенно жалобные звуки в каменном подвале умолкли. Габриэль и соренскривер направились по домам. Сейчас везде было пустынно, последние фонари готовились отгореть. В одном углу послышалась тихая возня. То лёгман Самуэль Миккельсен поднялся от своей бочки. Он был неповоротлив – сейчас даже больше, чем обычно. Но на его лице играла тонкая улыбка. Из города все еще доносилось пение:

Прощай же, прости,

И душу мою на покой отпусти.

Дождливая погода

Большая лодка из крепости была спущена на воду и стояла возле Подъемника, ожидая лёгмана и г-на Поуля, которых надо было подвезти на остров Вовар.

Им предстоял долгий и трудный путь. В первый день они должны были отправиться на лодке в Котлафьорд, а оттуда пешком по долине в Квуйвуйк. На следующий день – переправиться через пролив к Футаклетт на Воваре, а оттуда горной дорогой до Сандавова – Песчаной бухты. Лёгман остановился на таком маршруте с неохотой, он не был любителем пешего хождения и лучше бы проделал весь путь по морю. Но стояла зима, и пускаться в плавание к югу от Чирчьюбёйского мыса было бы неблагоразумным.

Десятерым солдатам в лодке пришлось ждать долго. Но они к этому привыкли, особенно когда им случалось подвозить лёгмана. Они вели разговор о том, как бы не упустить нужное течение. Они всегда об этом говорили. Ведь морские течения, в отличие от всех остальных, не ждали вечно мешкающего лёгмана. И пару раз это уже давало о себе знать.

Это было через два дня после визита французских кораблей, и все стало таким необыкновенно будничным. Бóльшую часть понедельника город отсыпался. К вечеру начала ходить молва, и тогда выяснилось много всего интересного. А сегодня был вторник, и погода стояла пасмурная.

Пастор пришел пешком. Через некоторое время объявился и лёгман – и он никуда не спешил.

– Слушай, я так и знал! – бросил он, словно речь шла о вещи такой ничтожной, что она даже вызывала жалость. – Барбара попросилась с нами. Она скоро будет.

Он повернулся спиной: как будто ничего и не говорил.

По лицам весельщиков промелькнула тень раздражения.

– Восточное течение скоро прекратится, – угрюмо и с жаром заметил Нильс с Пятачка.

Самуэль Миккельсен не отвечал. Весельщики недовольно бормотали. Ждать лёгмана – это еще куда ни шло. Но ждать женщину! Уж они-то знали, что это такое. Это могло продолжаться до бесконечности. В общем – женщины и плавание по морю, сами понимаете! Да этим женщинам вообще надо бы запретить в лодку садиться, женщина в лодке – предмет бесполезный, сплошное огорчение от них, со всеми этими их платками, шалями, визгами. Ей-богу, хуже, чем куры!

Габриэль вышел из лавки, бледно-жирный и круглый. Сегодня делать нечего. Он затеял вялотекущую болтовню с лёгманом и пастором. Он должен был бы рассказать г-ну Поулю и то, и се – но поблизости стоял лёгман. Впрочем, Габриэлю было все равно – если г-н Поуль желает стать посмешищем, то пожалуйста! Его предупреждали!

Лишь через полчаса наконец явилась Барбара. Восточное течение уже давно ушло, на такие вещи гребцы уже не единожды плевали в Восточную бухту, то глубоко, по-философски, то упрямо и раздраженно. Они, вне сомнения, хотели, чтоб пришло западное течение, чтоб можно было грести против него. Но Барбара пришла такой легкой походкой. Она протянула руку Нильсу с Пятачка и попросила помочь ей влезть в лодку. Ее голос звучал бодро и задорно.

Лодке пришлось несладко, когда на борт взошел лёгман; после потрясения она резво закачалась, однако лицо лёгмана оставалось невозмутимым. Он уселся на корме. Потом они отчалили. Габриэль остался один на пристани; он становился все меньше и меньше.

Весла скрипели и визжали в уключинах. Лодка летела вперед мощными толчками. Река, фогтов дом и Новая Горница скрылись за Скансинской косой, за ней быстро проскользил