Читать книгу - "Барбара - Йорген-Франц Якобсен"

смехом. Сусанна стала выуживать из-под его жилетки красную шелковую материю. Но Габриэль отбился от нее рукой и ушел, сконфуженный и нерадостный. Под штанами у него было десять локтей материи.

Через полчаса все оконные стекла в Торсхавне уже дребезжали от пушечных залпов. Весь Тинганес и Скиннаршер заполонил народ. Лязгали якорные цепи, раздавались крики и команды на чужом языке, из порохового дыма выныривали мачты и паруса, бушприты и ванты, резные галереи и длинные ряды пушечных гнезд. Множество матросов суетилось при дожде, хлопотливо крепя тяжелые паруса. А Скансин блистательно салютовал.

То-то настал праздник, то-то оживление! Никогда еще в Торсхавне не бывало такого. Целых три огромных военных корабля! Стоя на Песках, можно было видеть реи на мачтах одного из них высоко над всеми крышами Рейна.

Три французских военных судна, «Neréide», «Amphitrite» и «Fleurs de Lys», возвращались с войны в Америке. Шторма и непогода загнали их слишком далеко к северу. Сейчас они искали, где пристать на Фарерских островах, чтоб починить разные поломки и набрать пресной воды перед тем, как продолжить путь на родину.

Но в Торсхавне гавань была ненадежной. Пока дул юго-западный ветер, суда от него действительно защищала гора в Чирчьюбё, но стоило направлению смениться на южное или восточное, морская вода начинала заливать открытый рейд. Лёгман, фогт и соренскривер поднялись на борт и объяснили все это адмиралу. Они дали ему совет зайти в Конгсхавн или Вестмансхавн, где гавань защищена от всех ветров. Впрочем, лёгман считал, что им лучше подождать до завтра. Ведь сейчас уже темнело. А по ночам ориентироваться между островами непросто, тем более если именно сегодня ночью налетит шторм с юго-востока, то им вдвойне не повезет.

Самуэль Миккельсен отнюдь не принадлежал к числу легкомысленных, однако торопливостью не отличался, особенно если дело пахло выпивкой. Он сидел в позолоченной каюте, какой никогда в жизни не видел, и если внешне все еще оставался обладателем грубой суконной одежды, то в душе он вскоре сделался таким нарядным, что почувствовал себя в ней как дома.

Подумать только – эти французы приехали за водой! А сей напиток чересчур жидковат, чтоб потчевать им гостей. Но если они просят, отказывать нельзя. Уж чего-чего, а воды-то на Фарерах сколько угодно – и к тому же за нее французы давали вино!

Соренскривер перевел его мысли, и командиры-французы диву дались, как этот клановый вождь, или финн, или кто он там, умеет искусно изъясняться. Они и так были вежливы с этими тремя фарерцами – а сейчас стали проявлять изысканность.

Сами они не горели желанием в тот же вечер сниматься с якоря. Они два с половиной месяца провели в море. Насколько они поняли, эти Конгсхавн и Вестманхавн – места полупустынные, но в Торсхавне же наверняка есть люди, – а может, там и девушки есть, а потанцевать с ними можно? Соренскриверу сильнее всего хотелось ответить: «К сожалению, нет». Но Самуэль Миккельсен не желал пренебрегать никакой возможностью отплатить за такой теплый прием, так что если офицеров может порадовать такой пустяк, как танец, то это самое меньшее, что он может для них сделать.

И так они договорились, что в тот же вечер состоятся бал и застолье в пакгаузах Королевской Торговой Монополии, – и обоих отправили на берег с фонарями, флагами, винными бочками и другими вещами, призванными создать в подвале одного из крайних домов на Тинганесе праздничную атмосферу.

К назначенному часу на Тинганесе собралось большинство жителей Торсхавна, чтоб поглазеть, как иностранные господа высаживаются на берег. Распространилась молва о роскоши, царящей на борту. Разумеется, у адмирала, графа де Кастельжалу, не было всех этих актеров и актрис, которых, по слухам, некоторые французские маршалы берут с собой в военные походы. Но вот оркестр у него был – а еще библиотека с библиотекарем, и виночерпий, и много камердинеров. Никогда еще на Фареры не приезжал такой важный господин.

Корабли повернули свою высокую резную корму к берегу. На борту зажгли свет, сквозь оконные стекла на галерее было видно внутреннее убранство кают. Прибой тяжко плескал у мыса. Люди стояли при упрямом ветре в спину и смотрели. Они вели разговоры о больших кораблях, во время óно ходивших у островов, о «Норвежском льве», в новогоднюю ночь затонувшем у Ламбхэаве[33], о «Вестербеке» – голландском судне, ходившем в Ост-Индию, встретившем кончину под скалами у Суроя – Южного острова. Кое-кто пытался скоротать время за пением песни о «Норвежском льве». Но она была слишком грустной и слишком жалкой для такого великого вечера. А что иностранцы-то подумают!

Когда шлюпка с гостями-французами начала грести к берегу, все зажгли факелы, и каждый дом, каждая жалкая лачуга в Хавне внезапно озарились алым светом среди темноты. Тут всем вскружило голову, и никто больше не узнавал ни себя, ни окружающего мира. Жалкая хибарка вдовы Олувы со Столба, которой раньше никто и не замечал, стояла, ярко освещенная, и смеясь глядела на залив. Все было словно во сне. Словно сама вдова отринула свой тринадцатилетний траур, пустилась во все тяжкие и напилась допьяна. Да-да, и ветхая церковная колокольня тоже пламенела темно-алым на фоне небес, словно какой-то знак. Раньше никто не видел этой колокольни в таком обличье.

Но в тот вечер ничей взгляд не задерживался долго на небе. Среди волн приливной полосы уже раздавались крики французов. Они бросали причальный конец, широко размахнувшись, и толпой спешили сойти на берег, смеясь и сверкая белозубыми улыбками. У торсхавнских женщин захватило дух. Их холодные будничные глаза жадно впивали горячее солнце во взглядах иностранцев, летний зной их смуглой кожи. Их как будто заполнило пламя. В их ушах шумели, как прибой, грохот сапог и бряцание шпаг, этот живой мужской ритм увлекал их.

Когда через некоторое время в каменном подвале раздался звериный рев гобоев, все сердца обуяло сумасбродство.

За исключением Габриэля. Он не мог предаться ликованию. Он не сводил глаз с Барбары. Она была наряжена в те материи, которые он сам ей продал. Ах, она уже позабыла, кому обязана своим блеском, в ее душе не было ни капли признательности. Она не видела Габриэля, не знала его. Ее глаза распахнулись и лучились, совершенно неузнаваемо, она не знала, где она стоит или идет, – и она все хорошела и хорошела! И ведь не зазорно ей было, этой потаскухе, этой прирожденной блуднице!

Прошел кто-то из французского командования. Ну да, конечно, это непременно должно было произойти, это неизбежно, как когда есть огниво и есть искра… Габриэль отвернулся: тьфу, он видеть этого не мог!

А Барбару пригласил на гавот сам капитан Монгайяр, тем самым открывая бал.

Вскоре не осталось ни одной девушки, ни одной молодой женщины, которая бы