Читать книгу - "Барбара - Йорген-Франц Якобсен"

эгоистичной тайной мысли, ни одной земной страсти, ни одному проявлению глупой суетности не дал он укрыться. Он четко дал понять, что человеческий ум стремится только к миру и всему мирскому. Ибо все люди рождаются скверными и грешными и сами не имеют понятия, насколько они грешны. Никто не может стать справедливым ценой собственных усилий или заслуг, всем не хватает набожности. Стоит человеку совершить добрый поступок – как за ним уже следует самодовольство, этот великий льстец, и подает ему руку, превращая тем самым доброе в дурное. Нет ни одного доброго деяния или слова, за которым не стоял бы мир, словно нечистая задняя мысль. Столь безгранична неспособность человека к истинной добродетельности. В сущности своей всё – страсть, фальшь, самооправдание, себялюбие, глупость, тщета, суета! Да, суета!

– Гм, – заметил соренскривер лёгману, – стало быть, вот он сегодня куда свернул! Ну, значит, что-то все-таки пошло не по его.

А паства внизу под галереей с удивлением и испугом внимала речам г-на Венселя и думала, что, несмотря ни на что, он все же великий проповедник и обличитель. Ведь сейчас он как будто показал всем и каждому их отражение в зеркале и глубоко заглянул в их сердца. Они не задумались о том, что на самом деле он заглянул лишь в собственное сердце.

И новый воварский пастор, г-н Поуль, как и многие другие, был вынужден склонить голову: он ощутил, что и сам шествует той же стезей тщеты и суеты, и не бывает радостен, если на сердце его не изливается лесть, и ничто не раздувает его честолюбия, не разжигает страсти. Один лишь этот мир, суета мирская, играет у него перед глазами, а сам он лишен способности поднять взор выше.

А г-н Венсель, заметивший, что паства на его стороне, стал все больше и больше углубляться в подполья и катакомбы человеческого сердца, и когда уже дошел до предела и совершенно обнажил полнейшую неспособность человека к добродетели и недостойность узреть Бога – как вдруг позволил случиться чуду. А чудо это – благодать Иисуса Христа, который забрал все грехи наши! Да, лишь благодать и только она позволяет человеку подняться, отринуть бремя мира сего, презрев его как хлам, которым он, в сущности, и является, и от чистого сердца обратить все помыслы свои к небесам.

– Аминь! – заключил он звучным голосом и, прежде чем начать молитву, спешно проскользил бледным взглядом по всей церкви, однако не подводя его слишком близко ни к одному окну. Это был час благодати для торсхавнской паствы.

Когда настал черед псалма, г-н Венсель сказал, что они будут петь не то, что предписывается в псалмовнике – будучи магистром, он мог позволять себе отступления, – а другой, хорошо известный всем по «Духовному хору» или по книге «Тысячник», под названием «Уставший от мира, взыскующий неба»[29]. Большинство собравшихся знало его буквально наизусть. Сьюр Арентсен искусно повел напев при громогласной поддержке самого г-на Венселя:

Прощай, о земля!

Служив тебе долго, измучился я.

И бремя, что мне этот мир навязал,

Теперь я отброшу, теперь я устал.

Я рву свои узы, здесь все маета,

И все суета,

И все суета[30].

Псалом захватил всех, вся паства, набрав в грудь воздуха, тянула следующую строфу:

Что, в сущности, мир

Поставил пред нами как цель и кумир?

Мормыш покосился на коменданта, который по-прежнему похрапывал с поразительно невоенным выражением лица.

Не больше, чем тень и сверканье стекла,

Чем тонкая наледь над глубями зла,

Чем мыльный пузырь, а внутри – пустота,

И все суета,

И все суета.

Да, именно так! У Самуэля Миккельсена побаливала голова после вчерашних тихих возлияний. Он предавался им уже пятый вечер кряду, и ему начали надоедать все эти чары да сосуды, стоящие в полуночный час на пиршественном столе. О да, не бывает земной радости без горького привкуса!

Что годы и дни?

Хитро, незаметно проходят они,

Хитро, незаметно за ними уйдут

И радость, и плач, и заботы, и труд,

Роскошество мыслей, ума острота,

И все суета,

И все суета.

Молодежь этому не верила. Но все лица, на которых уже проступили морщины, при этих словах приняли задумчивое выражение. От фогта Харме с его ответственной должностью до Самуэля c Подъемника с его восьмерыми детьми. Первому приходилось признать, что сорок лет его службы – все равно что следы на песке, а второй не ожидал иного конца земной жизни крючника, кроме трех лопат земли на могилу. А соренскривер, который вечно во всем сомневался и всем перечил, с горечью подумал, что хоть немного полезной деятельности на земле дарит больше радости, чем десять восторженных кличей на Небесах. Он читал модные современные книги и истово верил, что в трудолюбии и любви к родине блаженства больше, нежели в пальмовых ветвях.

О смертных фетиш,

Телец золотой, ты в подлунной царишь,

Но непостоянство – натура твоя,

На непостоянство прельстилась земля,

В тебе воплощается жизни тщета,

Сама суета,

Сама суета.

Для многих, лишившихся имущества, это звучало утешением. Но Габриэль был не в силах сдержать свои мысли и с этого момента глубоко задумался над вопросом, не вложить ли ему различные суммы, за последнее время перекочевавшие из чужих карманов в его собственный, в участок земли в четыре гюллена[31], который продавался в долине Микладаль.

Ах, власть и почет!

Сиянье короны, жужжанье забот.

А зависть у власти сидит за спиной,

Посеет тревогу, развеет покой,

И радость не в радость, а лишь тягота,

И все суета,

И все суета.

Кто может похвалиться тем, что свободен от этого? У кого в груди не шевелится червячок честолюбия – большой или малый? От кресел почтенной публики, за которые она вносила плату, до скамеек для бедноты – здесь не было ни одной души, которая тайком не косилась бы на соперника или на победителя. Зависть была в крови у всех. А у кого не было гордыни, у кого не было затаенных обид?

В душе г-на Венселя скорбь и странное успокоение текли вместе, образуя большие водовороты. Это пение приносило ему утешение. Вот оно как! Томас Кинго чувствовал и