Читать книгу - "Барбара - Йорген-Франц Якобсен"

Ах, милость владык!

Неверный, стоглазый, слепой временщик!

Ведь ты помогаешь пустым пузырям

Раздуться, взметнуться, взлететь к небесам.

Но с солнцем в сравненье твоя щедрота —

Одна суета,

Одна суета.

Да что же сегодня творится с г-ном Венселем! – снова подумал соренскривер. Наверно, этого субтильного человечка что-то каким-то образом обидело, уязвило в самую его пасторскую душу. Может, фогту стало неохота слушать его проповедь? Ведь ясно же: что-то стряслось, и теперь г-н Венсель, помогай ему Господь, погрязает в земных страстях, но лик его обращен к свету благодати Божией, – ну конечно, тьфу! Этот псалом – просто какое-то недоразумение, что-то вроде хмельного напитка, которым порядочные люди заливают горе, стоит им на чем-нибудь обжечься в жизни. Стоит только проиграть в карты три марки, как уже все – «прощай, о земля!». Да уж, конечно, это помогает замечательно.

Но когда дело дошло до следующей строфы, для г-на Венселя как будто что-то на миг оборвалось, он позабыл о благодати и запел, выпуская свою боль:

Ах, дружба, друзья!

По опыту знаю – вам верить нельзя.

Вы горечь умножите в чаше обид,

Вы – флюгер, вас только удача манит,

Обманчива ваших словес теплота,

И все суета,

И все суета.

И он продолжил, пылая праведным гневом и рвением:

Ах, плотских услад

Горячая топка, искристый каскад!

Потянется смертный за этим теплом,

Да в вечном огне будет греться потом!..

Невидимый ореол вокруг головы Барбары начал пламенеть. Ведь именно к ней в этот миг направило свои помыслы большинство присутствующих – с завистью, со страстью, с осуждением. Габриэль до боли вожделел ее, и даже соренскривер на галерее разглядывал ее. А сама она сидела беспечно, как пташка на изгороди, не подозревая, что вокруг нее бурлит адское пламя. Новый воварский пастор г-н Поуль Аггерсё испытывал к ней любовь, смешанную с ужасом.

… Пригубишь твой мед – не отмоешь уста:

Одна суета,

Одна суета.

Армгард казалась в своей черной одежде такой старой и такой маленькой. Она кивала головой в знак согласия. С ее точки зрения, в этом псалме не хватало только строфы о водке. Ибо сие есть дьявольское зелье, многих приведшее к погибели. А ее сестра, Эллен Катрине, весело смотрела перед собой, отдавшись во власть воспоминаний: «Ах, этот мир!»

Прощай же, прости,

И душу мою на покой отпусти.

Хочу я откланяться, лживый мирок.

Могила забвенья – вот жизни итог.

А мне воздадут за голгофу мою

В господнем раю,

В господнем раю.

И все сбросили с себя ярмо этого мира и предались пению о блаженстве на Небесах. Они произвели расчет со своим сердцем. Паства встала с мест, колокола в деревянной колокольне зашумели, а у всех в ушах по-прежнему висел жалобный отзвук псалма.

И все суета, и все суета!

Г-н Поуль медленно пошел по помещению. Ему было памятно то воскресенье, когда он в церкви Богоматери в Копенгагене посчитал, что сказал этому миру «прости». Но мир последовал за ним. В этой церкви не было колонн и аркад, не было органа и купола, она была лишь скромной деревянной постройкой. Но мир оставался так же силен, и с ним было так же сложно распроститься.

Подошел г-н Венсель и взял его за руку – раскрасневшийся, пылающий, как будто немного не в себе. Он как будто получил полномочия из очень высоких мест – был смиренен, но одновременно ликовал.

– Ну что, Йохан Хендрик, – спросил он уже в приделе. – Как тебе эта проповедь?

– Э-э, – произнес соренскривер и весьма неспешно принялся надевать свою шляпу. – Окончание было совершенно не похоже на начало. Впрочем, с какого конца ни посмотри, это было совершенно в твоем стиле.

А лёгман Самуэль, сейчас прикончивший первую за сегодняшний день бутылку, вежливо и с ясными глазами здоровался со своими престарелыми тетушками – Армгард и Эллен Катрине.

Шел небольшой снегопад. На улице колокольный звон звучал вольнее, порхая между белых хлопьев. Все ощущали какое-то особенное воодушевление. Они увидели себя и других в прельщающем зеркале этого мира, были впечатлены, и все на этой земле их повергало в трепет. Но – слава Богу! – они вырвались, этот мир больше не имел над ними власти. Освобожденные, они с облегчением спешили по домам. Они не ведали, что на самом деле крылья им придает предвкушение обеда.

А в пустой церкви остался висеть на своем шнурке ходивший в Ост-Индию «Норвежский лев», с пушками, вымпелами, флагами, и вращался по всем направлениям, какие только есть на компасе: то в одну сторону, то в другую.

Этот мир

Во всех проулках и закоулках гулял сквозняк и царил сырой запах морской травы. Погода снова стала пасмурной. С моря поднялся южный ветер, ослабивший цепкую хватку мороза.

Город охватила дремота. В домах и лачугах люди сидели в своих лучших нарядах. Они были сыты после обеда и дня субботнего, и мало-помалу им стало скучно. В Рейнском подворье лёгман Самуэль играл в шахматы со своим кузеном соренскривером. Между ходами паузы были долгими, а между словами – еще дольше. Армгард и Эллен Катрине беседовали о днях минувших и в каждый миг не соглашались друг с другом насчет своей родни. Армгард не смела взяться за свое вязание и очень маялась от этого – в минуты злости это было ее единственным способом выплеснуть эмоции, но ведь нельзя нарушать воскресный покой мирскими трудами.

Пастор с супругой лишь ненадолго показались после полудня; наверно, у них был разговор в кабинете. Старушки считали, что Анна Софие неправильно поступила, не придя на церковную службу. Но вслух они, разумеется, ничего не сказали.

Г-н Поуль вышел на улицу. На пустынных улочках не было ни души. Подойдя к Новой Горнице, он замедлил шаг. Среди всей этой тоски для него было большой радостью знать, что в этом доме живет Барбара. Интересно, она сейчас у себя? Наверно, она все же скорее в фогтовом доме, у Сусанны.

На Песках, где Река[32] впадала в Восточную бухту, лежали утки, спрятав клюв под крыло. Они обеспокоенно покрякали, когда он проходил мимо, но двигаться им было лень. Эти утки принадлежали Спрингусу, Вупсе и Катрине из Подвала. Каждая семья держала свою утку,