Читать книгу - "Репортаж из ада. Опыты над людьми в Японии после 1945 года - Кадзуо Окума"

Для администрации — порядок, дисциплина, управление.

Для Номуры — концентрационный лагерь, уничтожение личности, медицинское преступление.

И суд должен был решить, кто прав.

Но может ли суд, никогда не заглянувший за решётки, понять, что там происходит на самом деле?

Для этого самому терапевту необходимо освободиться от застывшей, мрачной семиотики, от проклятых ярлыковых терминов и представлений о болезни и заново построить новые человеческие отношения.

Было покончено с практикой «разрешать» ситуации с помощью таких слов, как «импульсивный».

Много времени было уделено беседам и интервью в палатах и кабинетах.

По мере зарождения человеческих доверительных отношений пациенты, которые прежде молчали, начали понемногу высказываться, а те, кто избегал истца, стали подходить и жаловаться.

Исчезли прежние показные слова: «не хочу выписываться», «не хочу выходить на улицу», «не хочу идти за покупками», «работа интересна», «камисибай интересно» — и они стали говорить от сердца.

«Молчаливые» пациенты стали разговорчивыми, «бездеятельные» стали сами ходить за покупками, «аутичные» стали заводить друзей.

Так называемые хронические симптомы, которые можно назвать комплексом симптомов, вызванных принуждением к адаптации в условиях угнетения, ухудшались тем сильнее, чем сильнее проявлялась их показная сторона.

Истец считал, что в каждом отдельном поступке или высказывании пациента есть смысл.

Даже «импульсивное действие» он не рассматривал как нечто непостижимое, а придавал значение тому, почему пациент был вынужден оказаться в такой ситуации.

При оценке динамики таких болезненных переживаний, как галлюцинации и бред, а также таких симптомов, как апатия, эмоциональное притупление и т. п., он исходил из того, что они связаны прежде всего с угнетающей реальностью.

Многие пациенты, госпитализированные в палату F2 (в EF2: E — мужская, F — женская палата, разделенные дверью; женскую палату F вёл доктор Номура), были длительное время изолированы от общества, заперты в закрытых помещениях, поэтому у них была сильная зависимость, они «оторпели».

Также сильны были страх перед изолятором, электрошоком и лекарствами.

Отсутствовали субъектность, инициативность, гибкость, была утрачена индивидуальность.

Напротив, их преследовало глубокое чувство дискриминации, неполноценности, несостоятельности.

Поскольку состояние, порождённое этими внутрибольничными факторами, требовало смены обстановки (ведь реформа палаты имеет пределы), он предоставил пациентам выходы на улицу, ночёвки вне больницы, лечение из дома, поездки на работу и т. д.

— индивидуально для каждого пациента.

Когда двери палаты открываются и сердца освобождаются, желания и требования пациентов становятся более глубокими.

«Хочу гулять» превращается в «хочу работать вне больницы».

Пациенты, долгое время изолированные, искажённые угнетением, отвергнутые семьями, мучимые сильным чувством неполноценности, начали понемногу расправлять плечи.

На 66‐м съезде Кантского общества психиатров и неврологов в мае 1967 года (42‐й год) нынешний главный врач Кэндзи Такэмура и другие заявили: «В палатах с поведенческой терапией практически нельзя ожидать выписки пациентов для возвращения в общество…» Фактически, по состоянию на июль 1969 года (44‐й год), средняя продолжительность госпитализации 46 пациентов с шизофренией в палате F2 составляла около 10 лет и 6 месяцев.

Истец (Номура) с июня 1969 года по июль 1971 года (44–46 гг.) вёл в F2 74 пациентов (56 с шизофренией, 12 с умственной отсталостью, 4 с эпилепсией, 2 других).

За это время 22 человека выписались, 32 человека стали выходить на работу вне больницы.

Кроме того, 15 человек стали лечиться амбулаторно, приходя из дома.

С середины августа 1969 года (44‐й год) истец доверил пациентам колокольчик аварийного выхода в палате EF2, сделав его инструментом самоуправления пациентов.

Из-за этого тяжёлые пациенты с умственной отсталостью в одиночку выходили на улицу, самовольно проникали в частные дома, в другие палаты и рылись в шкафчиках, врывались в общежития персонала — такие инциденты происходили один за другим.

Кроме того, среди пациентов, получивших ключи, возникли различные фракции, стало обычным делом доминирование одних пациентов над другими с помощью силы (действительно, случалось, что сильные пациенты связывали слабых верёвками или избивали палками).

Более того, регулярная вечерняя перекличка была отменена, а замены ей не было, из-за чего стало очень трудно контролировать наличие пациентов; при уходе пациента из больницы это сложно было обнаружить на ранней стадии.

Учитывая также возможную неразбериху в случае дорожно-транспортного происшествия (о том, что такая возможность реально существовала, будет сказано ниже), всё это можно оценить только как совершенно безответственную открытость.

Не передача ключей пациентам и отсутствие метода подтверждения нахождения пациентов в палате без переклички — это отказ от минимальной обязанности ответственного терапевта.

Раньше сестринский пост был закрыт для пациентов, они входили туда только по необходимости.

После того как его открыли, некоторые пациенты с умственной отсталостью постоянно находились внутри, баловались с медицинскими записями, самовольно выносили ценные вещи и медикаменты (включая опасные сильнодействующие препараты), поедали сладости из шкафов — на практике это только увеличивало трудности медперсонала.

Кроме того, пациент самовольно вынес ножницы из сестринского поста и порезал себе живот.

Даже если у утверждения истца об открытии двери между холлом и сестринским постом, устранении физического барьера и, тем самым, устранении психологического барьера между персоналом и пациентами есть свои резоны, как указано выше, изначально эта идея была направлена на пациентов с шизофренией, однако сами пациенты с шизофренией почти не входили в помещение, а заходили туда лишь изредка, когда их психическое состояние обострялось из-за чрезмерного снижения дозы лекарств; и в таких случаях они либо внезапно нападали на медперсонал, либо в ответ на просьбу пройти в палату плевали в медсестру или избивали её — создавая ситуацию, которую персонал мог только бояться (особенно по ночам).

Таким образом, это отклонилось от первоначальных намерений и целей, в конечном счёте привело лишь к неограниченному расширению сферы действий пациентов, а для персонала было утеряно место, где можно спокойно выслушивать жалобы пациентов, спокойно вести записи и анализировать.

То, что всё это было сделано без глубокого размышления о пределах открытости для пациентов, без обсуждения и анализа среди сотрудников, единолично, является грубейшим нарушением врачебной этики.

Из-за того, что дверь между мужской и женской палатами была открыта круглосуточно, до поздней ночи продолжалось активное перемещение некоторых пациентов и пациенток, что, помимо прочего, было причиной постоянных