Читать книгу - "Репортаж из ада. Опыты над людьми в Японии после 1945 года - Кадзуо Окума"

Такой взгляд на болезнь и человека сконцентрировался в терапевтической концепции «терапии средой», и эта «терапия средой» стала пропагандироваться как истинный путь медицины, превратившись в систему, рационализирующую концентрационно-лагерный характер учреждения.

Жуткий факт, что сами пациенты получают клеймо «опасного существа» или «непостижимого существа» в зависимости от больницы.

Из-за этого переписка и телефонные звонки были подчинены системе разрешений и цензуры.

Табак — семь сигарет в день, хранение спичек строжайше запрещено, курение разрешалось только в определённом месте и в определённое время.

Все сладости хранятся в сестринском отделении и раздаются по расписанию.

После возвращения с ночёвки всем пациентам приказывают принять унизительную позу и вводят стеклянную палочку в анус для анализа кала.

Двое пациентов содержались в изоляторе почти пять лет.

Посещения пациентов ограничивались и регламентировались; войти в палату было нельзя, и даже членам семьи не давали узнать, какое лечение и какую жизнь ведут пациенты в палате.

Двери между палатами, сестринскими и смотровыми кабинетами заперты.

И так далее.

Кроме того — навязанный 24‐часовой режим по недельным и дневным расписаниям, не считающимся с реальным состоянием пациентов, навязывание распорядка, рекреация, монотонная работа по складыванию коробок, трудовая терапия… При таком подходе любой человек будет искалечен.

Пациента постоянно приказывают, принуждают, ограничивают, запугивают, заключают, направляют, контролируют, смотрят на него свысока… Отношения между медперсоналом и пациентами — это полностью отношения господства и подавления, ни о каких человеческих доверительных отношениях не может быть и речи.

Пациентов используют как средство задабривания и запугивания.

Одних поощряют привилегиями, других наказывают изоляцией — и те, и другие превращаются в инструменты управления.

При проблемном поведении дозу лекарств увеличивают, чтобы пациент не мог возражать, и с помощью лекарств его делают покорным.

С одной стороны, пытаются воздействовать какими-то методами, а с другой стороны — успокаивают лекарствами, убивая возможность того, что в самом пациенте может возникнуть потенциал к изменениям.

В июне 1969 года (44‐й год) только в одной палате EF2 находилось 64 пациента.

Среди них были шизофрения, маниакально-депрессивный психоз, умственная отсталость, эпилепсия, прогрессивный паралич — различия по диагнозам, возрастные различия, женатые и неженатые, с детьми и без, страдающие внутренними болезнями, и, главное, характер и индивидуальность каждого человека… Без учёта этих различий над пациентами осуществляется массовое манипулирование.

Индивидуальность каждого утрачивается, создаётся усреднённый, унифицированный человек.

Указания в духе: «Ну давайте сделаем!», «Как хорошо получилось!».

Проведение в групповых занятиях камисибай (например, «Джек и бобовый стебель»), и то, проявляет ли пациент интерес к этому, служит критерием оценки течения болезни.

Отношения строятся по схеме «взрослый — ребёнок».

Пациенты никогда не могут восстановить свою самостоятельность и субъектность.

Перевод, при котором пациентов видят как вещи, может использоваться как средство уклонения персонала от ответственности или как наказание.

Усиливается и дискриминационное восприятие разных палат самими пациентами.

Жизнь становится фрагментарной, лишённой преемственности.

Приходится каждый раз начинать с нуля.

При таких условиях трудно установить связь между лечащим врачом и пациентом.

Это также ведёт к перекладыванию ответственности.

Как только лечащий врач начинает привыкать к пациентам, его сменяют, и пациенты впадают в ещё большее отчаяние.

Пациент и терапевт обречены постоянно двигаться параллельными курсами, никогда не встречаясь.

Официально это называется трудотерапией и т. п., но по сути для поддержания и обслуживания палаты есть множество неизбежных рутинных дел (уборка туалетов, раздача еды, уборка остатков пищи, уборка умывальников), и персонал использует пациентов вместо себя.

Истец (Номура) сосредоточился на том, чтобы практически устранить угнетающую властную структуру и разрушить концентрационно-лагерный характер больницы.

Он отменил в своей палате все угнетающие правила, посвятив себя тому, чтобы понимать поступки и высказывания пациентов в их глубине и устанавливать доверительные отношения между пациентами и терапевтами через реальную практику.

И благодаря этой опоре — доверительным отношениям — пациенты смогли самостоятельно, субъективно завоёвывать свою жизнь как внутри, так и вне больницы.

Устранение угнетения также высвободило целительную силу, заключённую в самих пациентах.

«Терапия средой» в её старом понимании была антитерапевтичной.

Если годами жить по тотальным правилам, под ограничениями, будучи одурманенным лекарствами и запертым в закрытой комнате, то будешь отрезан от живого потока общества, и неудивительно впасть в слабоумие.

Истец полагал, что для лечения прежде всего необходимо обеспечить нормальное жизненное пространство, и открыл в палату двоих пациентов, которые почти пять-шесть лет провели в изоляторах, а также в принципе отменил использование смирительной одежды (также называемой «ограничительной одеждой», которая сковывает тело) для тех пациентов, которым её постоянно надевали.

Он считал, что самое важное — это удовлетворение базовых желаний и потребностей человека как живого существа, а психиатрические знания, интеллектуальный подход, управление поведением и прочее, что существует в отрыве от реальной жизни, — это лишь второстепенные, малосущественные вещи.

В то время, когда истец приступил к работе, многие пациенты действительно следовали расписанию: труд, рекреация, поведенческое руководство.

На вопрос «Вам нравится работать?» они монотонно отвечали «Да», но при этом были заметны колебания, нежелание, отказы.

Истец придавал большее значение не «показной стороне», а скорее последней — «скрытой стороне», и реформировал или отменял работу, распорядок, поведенческое руководство.

Задачей истца как врача было воспитывать естественную силу, стремящуюся к широкому спектру возможностей — думать самостоятельно, принимать решения и действовать самому, — и устранять всё, что эту силу искажает.

Пациент не раскрывает терапевту своё истинное сердце.

Потому что он знает: в любом случае это бесполезно, скорее принесёт вред, и к его откровениям отнесутся авторитарно.

Пациент не может легко высказать свои повседневные недовольства и желания с позиции равноправной стороны.

«Возможность говорить» для пациента означает «возможность говорить правду», и терапевт должен нести ответственность за этот диалог, соблюдать обещания, относиться к желаниям пациента серьёзно, на запросы и требования отвечать конкретными действиями.

Только так можно разрушить стену недоверия и начать настоящее лечение.

Эти два взгляда — администрации и доктора Номуры — несовместимы.

Они смотрят на одну и ту же палату, одних и тех же пациентов, но