Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

тогда Раду, – железа они не боятся. Держи этот нож для себя. Станет страшно – порежь им мизинец. Страх вытечет, точно нечистая кровь. Не пугайся, принцесса. Что б там ни случилось.

Что ж, Илона пошла, и шаги ее вязко затихли в пещере.

Раду сел на земле. И пока ожидал, часовые, осенние тени весьма удлинились. Но все же дождался.

…Илона была не одна. На испуганных, бледных руках у нее был скулящий младенец. И кровь на мизинце.

Сказала она:

– Я оставила нож. Уронила, когда забирала Руксандру. Мулы были так злы оттого, что я их обхитрила. И пытались загрызть нас. Я достала дурман и швырнула в чудовищных мулов. Они тотчас свернулись в клубки и катились, как будто ежи. Так и вышло.

Лицо ее сделалось зимним. То явно бывает, когда подморожено сердце. Не редкость такое у мулов. И Раду, поняв, что случилось, жалел ее. Что ж тут поделать! Пришел с нею в табор, а там изо рта у Илоны извергнулся белый сверкающий лед, и она умерла. Испугавшись, цыгане хотели уехать, но Раду им то воспретил.

– Должно прежде отдать ее сыну младенца, а то скажут: цыгане воруют детей! Это есть клевета.

И отправился в Буду. С Руксандрой. Михня, в важных осенних мехах, принимал его. Выслушав, что же свершилось с Илоной, был явно напуган. На дочь не смотрел. Лишь спросил:

– Чем же будет она выделяться из прочих?

Отвечал тогда Раду:

– Ничем, кроме как одним малым изъяном. Так метят сбежавшего мулы. Но что за изъян – я сказать не могу. По Руксандре не видно. Молись, чтобы был несущественен.

Так говорил, и отдал Михне дочь.

И ушел – в растревоженный табор.

Май – месяц ласточкин, легкий. Неслышные яблони, тонкие их лепестки – точно белый туман. И в одно на росе настоялое утро княгиня сказала:

– Был сон этой ночью. Столь краток, сколь и ужасен. Во сне был сияющий черный огонь. И зубастая, вечно голодная бездна. То ад. И туда будут ввергнуты все, кто при жизни спознался с нечистым. Итак, говорю тебе: стоит покаяться в том, что творишь. Эти муки близки.

Так сказала она. Был в ней птичий, трепещущий страх. Надо помнить: хворала княгиня, унылая серая хворь досаждала ей крайне давно. Вот, в то свежее, солнцем пролитое утро, проснувшись весьма изнуренной, решилась.

И то попросила:

– Дай крест, если в таборе будет.

А надо сказать, хоть и держат цыгане кресты, но почтения к ним не имеют. Дурная их вера, обманная. Так-то, вселившись в тот табор, забыла княгиня, как стоит молиться. Сейчас же – припомнила.

Вот, взявши крест в свои руки, сказала она:

– Как умру, пригласи в табор батюшку. Пусть меня отпоет.

И лицо ее сделалось бледным и острым, подобно ножу. Пот на нем проступил, и сказала княгиня:

– То скоро уже.

И закрыла глаза.

– Ганс… – шепнула она. – Он тебя искушает… на вечную брань… вот, стоит и смеется… а зубы огромные, волчьи…

И Раду помстилось, как будто и впрямь кто-то рядом стоит. В легком, ивовом, ясном плаще, улыбается кратко.

А рот все острее и шире.

И тут закричала княгиня.

Метнулся к ней Раду, она ж не дышала.

То было – на светлой седмице, в субботу пасхальную, чистую.

Что ж делать?

Позвал тогда Раду попа, чтоб отпел он супругу. Как ей и желалось.

И все вспоминал, что она говорила…

Да только недолго.

То было стремительным красным июлем, когда, наступая на чью-либо хрупкую тень, стоит быть осторожным. Так, в один опрометчивый вечер, суетливая тень от кибитки наткнулась на чью-то огромную вялую тень. И застыла.

– Ха! – сказал машурдал. – Попрошайки-цыгане! Вы-то мне и нужны.

Был он дряхлым, больным и косматым. Из глаз его, выделив четко дорожки, стекали две грустных слезы. Изнуренный, пустой великан. Содрогаясь, трещала земля под ногами его. Великан крался к табору.

– Что ты хочешь от нас?! – прокричал ему Раду. – Чудовище…

Великан сел на землю, как волк, и завыл, подняв к небу лицо, отдаленное, круглое.

– А-а, – провыл машурдал, – негодяи-цыгане! Это вы привели ко мне вора. Вор изранил меня и убил мою курицу. А яйцо отобрал. Я ищу вора, дабы с ним поквитаться. Вы станете мне помогать.

Так сказал он, седой и несчастный, и Раду припомнил: Богдан. Что добыл себе трон и яйцо черной, яростной курицы. Все эти тусклые годы старел великан, злые хвори точили его, прогрызая ходы в его каменном теле. Теперь великан умирал, точно дерево, чьи посеченные корни иссохли в земле. Он был слаб и вполне безопасен.

– Не стоит трудиться, – сказал ему Раду. – Цыгане хитры и способны вернуть тебе это яйцо. Выжди время, и ты исцелишься.

И глупый, как долгое дерево, дряблый и серый, ответил ему великан:

– Если сможете то сотворить, буду вам благодарен!

И вязко закашлял.

Сказал тогда Раду:

– В ответ обещай мне три вещи. Не трогать наш табор, не мстить за покражу, такожде открыть мне секрет, как же можно осилить коварного Ганса с крысиною дудкой. Когда обещаешь – все сделаю.

И обещал великан.

Что ж, ускоренным, рыжим июлем – все слова мерят полною мерой. Вот, отмеривши, Раду явился к июльским вратам пыльной, звонкой Сучавы. А, надо сказать, в этот день над Сучавой кружились ветра изменений. Штефан, громкий владетельный князь, умирал. Смерть его, точно тень, настигала Сучаву, простерлась по выцветшим улицам. В тихих покоях своих Штефан слабо отсчитывал вдохи. Что ж, прожил он долго, успел, что успел, но теперь время вышло. Богдан находился при нем. Сквозь глухую повязку – мертвый глаз его видел, как, вздрогнув, подобно ножу в неумелой руке, отделялась от Штефана ясная, светлая часть.

– То душа выползает из плоти, – заметил Богдан. – Я же зрю это явственно… Вот что. Зачем ты пришел? – обратился он к Раду. – Я занят. Я готовлюсь стать князем.

Раду хмыкнул:

– Ты будешь им, внук, хотя лучше б остался цыганом. Послушай, у тебя есть яйцо. Без него, в чистом поле, лихой, долгой ночью – умрет машурдал. Он явился за помощью в табор и просит отдать.

И ответил Богдан:

– А какое мне дело до злой великановой смерти? Пусть умрет, легче станет крестьянам. Он режет скотину почище волков.

Только Раду заметил:

– Богдан, должно помнить: на смертной седмице мы враз отдаем все долги, чтобы, точно грехи, не таскать их за поясом. Тяжко. А ты должен ему, машурдалу. Верни ему это яйцо