Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

выцвели прядки. Воронья прекрасная Войкица быстро старела. И так походила на мать в своей скорой извечной тревоге! Раду чувствовал жалость, но, впрочем, сказал:

– Драгоценная! Стоит женить его. Это его охладит. У меня есть невеста…

– Из табора? – хмыкнула Войкица. – Знаешь, Богдан не оценит.

Но Раду ответствовал:

– Нет, не из табора. Это иная принцесса. Дочь Михни. Руксандра.

А надобно знать, что означенный Михня уже не являлся владыкой. Лишившись меча, впал в тоску и, пустой, ослабевший, был сброшен своими боярами. Трон занял его юный сын, Мирча, верно послушный боярам. А Михня бежал в Семиградье. С Руксандрой.

– Она пребывает в Сибиу. Приятная девочка. Сможет отвлечь от злосчастностей с Польшей… Я в ней совершенно уверен.

…Итак, сговорились. Богдан, от военных своих неурядиц, дал честно согласие: с Польшей вступить в замиренье, Руксандру – взять в жены.

И вышло по слову цыганскому… Впрочем, не сразу. Ведь, стоит сказать, времена ожидались ершистые. Михня, в надежном своем Семиградье, был проткнут мечом. Явный враг его прибыл из Дакии, в темном плаще и с зудящим желанием мести. Он был бедным братом сестры, обесчещенной Михней. Серб с твердым и злым подбородком. Его звали Димитрий. Загнав двух коней, он примчался в Сибиу. На мартовской радостной площади он, скупо вытащив меч, спросил Михню: «Помнишь ее? Мою Ладу?» – и яро ударил мечом, обагряя одежды у Михни.

Вот так все случилось. Врага растерзала толпа, его крик был кусками растащен по ветру. А Михня… То было у длинной реки, что спокойные, вялые воды влачит по весенней намокшей долине. В реке (ее имя Чибин) жили крепкие, точно поленья, нивашки. Зеленые груди их были остры и рябые от ряски. Нивашки приметили Михню. И, верно исхитив, стащили на дно, зализав его раны. А там ему остро отгрызли губу и вложили заместо нее источенную гальку. То есть поцелуи нивашек.

– Он стал общим мужем для них, – так рассказывал Ут. На весенней седмице дорога свела его с табором. Скользкий, как рыба, он мокро плескался в реке, еще твердой от льдинок. – Таких мы зовем бимуйакрами, то бишь безгубыми… – Он лягушачье хихикнул. – Ну, что там со свадьбой?

А свадьбу пришлось отложить по известным причинам. Ведь траурный год растянулся на три, умножая себя: на исходе его, волчьей, тощей, февральской седмицей, был сон. Раду видел тот сон не единожды. В этом паскудственном сне были крысы, изрядным числом. Их бездумные темные лапки стучали. Крысы шли по замерзшей земле, поджимая хвосты. В голосистую злую пургу, мимо рек, затверделых от холода. Вот показалась Сучава, до крыш заметенная снегом. То было прибежище крыс. Свои малые, скудные силы они тотчас потратили, выкопав норы. И тем – началась лихоманка… Огромная снежная дудка свистела тогда над Сучавой, в том сне. Пробудившийся, Раду знал, что тот сон исполняем, и Ганс ему мстит, как умеет. Но что мог поделать? Язвительный Ганс был силен. Так, липкой февральской седмицей, случилось. Об этом и многом другом в табор скудно стекали известия – надо сказать, нехорошего свойства. К примеру, о Войкице, что собралась умирать, пережив лихоманку. Хворь, что свила в ней колючее, злое гнездо, возросла и умножилась, сделавшись больше нее. Говорят, перед смертью она не узнала себя и спросила: а кто умирает? Она или кто-то иной? А затем отошла, не дослушав ответа. Так Раду занес в свою память еще один долг, остававшийся верно за Гансом.

– Все скверно, – сказал тогда Раду. Он сел у воды, на блескучих и влажных камнях. Так, чтоб Ут его слышал. – После смерти имеется год отведенного траура. Один – полагается Михне. Второй – ради Войкицы. Третий…

И Ут изумился:

– Изрядно! А кто еще умер?

Зеленые лапы его шелестели, как ветви.

…В костистую, острую осень – гремучая смерть забрала простодушную Войку. Она была матерью тихой Руксандры. В одном из отсмотренных снов Раду как-то случилось увидеть ее, эту добрую глупую Войку. Во сне она ржаво держала иглу и втыкала куда-то под сердце. Потом говорила: «Болит. Значит, сердце на месте». Но это ее не спасло, ведь сердечные иглы лукавы. И вот – сон прервался на том, что игла обломилась. То значило скорую гибель. Проснувшийся, Раду жалел – и Руксандру, и Войку, и даже иглу. Но потом все забылось. В цыганской дороге и смерть – небольшая помеха.

– Да мать у невесты. Во сне, – так ответствовал Раду. – И следует ждать еще год после оной кончины. Так принято.

Ут ухмыльнулся:

– Цыгане… Вы вечно пытаетесь их развести – смерть и свадьбу, а надо сказать, что они суть единое целое.

Так объявив, он нырнул в замутневшую воду.

И стихло.

Тот скверный и гадостный год, наконец, миновавши, и сделалась свадьба. И, стоит помнить, на важных ее торжествах были собраны многие, такожде и цыгане. Их звонкие песни наполнили разом Сучаву. Так Раду попал ко двору и присутствовал явно на свадьбе.

Невеста была хороша. В жемчугах и парче вос-

седала она за столом, среди пышного пира, а он, надо знать, продолжался и за полночь. Тьма за окном, только месяц на небе сухою краюшкой. В такую забытую ночь совершается всякое… Вот – и свершилось. Явились на пир двое. Как то: изгорбленный, серый, заросший седым диким волосом карлик и карлица под руку с ним. Придя, обратились они к господарю.

– Богдан! – пропищал ему карлик. – Бесчестный Богдан! Знаешь ли, что содеял?

А тот уже выпил изрядно и так говорил:

– Кто таков и зачем обвиняешь? Не знаю тебя.

Говорит тогда карлик:

– Мы – пшувуши, подземные, тайные жители. Роем себе отдаленные норы в земле, там живем, никому не мешая. Но ты же устроил помеху! Построивши мост, завалил нам камнями вход в наше подземное царство, тем вред причинив. И за оный пора рассчитаться.

Так грозно сказал и нахмурился.

Стали смеяться вокруг.

– Ах ты, дерзостный карлик! Да что ж нам содеешь?

Пшувуш отвечал:

– Могу многое. Как то: украсть ваших первенцев, вместе с собою забрав, чтоб росли под землей и не видели света. Вот что содеют пшувуши в ответ на вину господаря!

Зачали бояре роптать:

– Ох, какую беду нам привел господарь! Что ж случится-то?

Смотрят они на Богдана. А он устыдился, что станут считать лиходеем его все, кто знается с ним, и в стыде своем так говорил:

– Хорошо, достославный пшувуш, что же жаждешь в ответ, чем смогу рассчитаться?

Ответил пшувуш:

– Вижу, свадьбу играешь. Невеста твоя хороша. Но моя дочь получше.

Такое сказав, вывел дочь свою