Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

Ее уши стояли торчком. И услышали.

Такожде – слышал Джемаль. Да и Раду, что видел все это.

Далекий, как облако, Ганс нисходил с высоты. Полуночной звездой над цыганским проснувшимся табором.

В бледных руках его пела костлявая дудка.

– Зачем ты меня позвала, королева? – спросил он с поклоном.

И мышь отвечала:

– Затем, что ж-желаю убить.

И оскалилась. Когти ее удлинились, подобно ножам.

Полоснули по Гансу.

И хлынула черная кровь. От нее пахло вязкой смолою и серой.

И Ганс отступил. Его дудка умолкла, серебряный голос иссяк.

Он взмахнул своей правой рукой. Тотчас в ней вырос бледный сверкающий шип, точно коготь крысиный.

– Зачем же ты так? – укорил он. – Моя королева…

И долгим шипом, размахнувшись, ударил кешалию.

Тени их верно сошлись в круге лунного света. Мышиная утлая тень – и, как молния, тень отдаленного Ганса. Молча бились они, и сияло вокруг полуночное белое пламя.

А потом – будто лед загремел. Будто темные реки взошли по весне. Будто птичьи железные стаи вскричали на небе.

Мышиная тень возросла.

– Ты сдаеш-шься? – спросила она.

Ганс ответил:

– Сдаюсь.

Его шип был размолот когтями.

Мышь ответила, тонко играя улыбкой:

– Ну что ж, тогда дай обещ-щание мне покориться и впредь меня с-слушаться.

Ганс обещал.

И тогда вновь ужасная мышь обратилась воздушной, крылатою девой. На перьях ее стыла кровь, полуночная, черная. Дева склонилась над Гансом. Взяла его за руку гибкой, изящной рукой.

– Что ж, тогда удалимся и будем вдвоем, – говорила она. – А ты знай: я сильнее, и верно могу наказать.

Ганс со всем согласился.

Так, по лунной дорожке, что острым концом упиралась в высокое небо, они и ушли.

И тому издосадовал Раду, сказав:

– Вот же нежить! Нельзя доверять ей. А особенно женщинам…

Что же Джемаль?

Как известно цыганам, вкусивший от ласк невозможной кешалии чахнет, когда покидают его. Вот Джемаль и исчах. Одряхлевшая кровь в его жилах не грела.

Безучастно сидел он на твердой и черной земле. Его рот приоткрылся, а с губ истекала слюна.

– Как же плох он, – сказала княгиня, – глядишь, и умрет, до утра не доживши.

Пришла тогда Айша. В подоле ее была грубая шерсть от целительных шигноманушей. Надо знать, что их добрая шерсть умягчает любые страданья.

Вот, и тут помогла. Стало громче, ровней биться сердце Джемаля. Но все ж исцелить его верно не вышло.

И впал тогда Раду в тоску, исказнивши себя, что сгубил драгоценного сына.

– Лучше б сам я сейчас умирал! – так сказал. – Поделом мне, проклятому!

И тут – вспомнилось, ясное. В гордом Стамбуле, где некогда жил, при султане имелся один странный лекарь. Султан доверял ему больше себя. Этот лекарь, Якуб, при содействии некого кубка – султана лечил от различнейших хворей и ядов. Тем кубком владел сей железный султан, пока хитрая, точно лисица, сестра (вместе с сыном султанским) не решилась султана убить и, имея секрет – умертвляющий кубок, – содеяла то, что хотела. А кубок, пустой, словно кость, получил в свои руки Якуб. И его исцелил. Так, прекраснейший кубок по-прежнему верно служил – для султанского внука, Селима. Сей лекарь был честно при нем.

И, узнавши об этом, решил тогда Раду этот кубок добыть.

Сколь угодно высокой ценой.

А решивши, собрал он свой табор, что в прошедшем году его выбрал бароном, и двинулся в сторону Турции.

Вот так все случилось.

Он – Якуб. Его медная память хранит в себе множество знаний, еще с тех времен, когда его звали вкрадчиво – Якопо, и он был иудеем из выцветшей, древней ешивы. Всем известно, что знания – соль, никогда не бывает достаточно. И Якуб, в вечных поисках знаний, учился, где мог. Он был стар, его долгая память, как кованый тайный ларец, укрывала в себе равно то, что случилось, и то, что еще предстоит. Вот, вишневым румяным июнем, когда жар уязвляет, подобно гудящей пчеле, Раду был у Якуба. Тот верно обдумывал некую мысль, оттого не заметил, что кто-то вошел. А заметив – сказал:

– Да, я вижу, что нужно тебе. Позапрошлой седмицей во сне я увидел сороку. Сороки, известное дело, к цыганам. Вот ты и пришел. Но ты знаешь, что я откажу и искомого ты не получишь. Стоит ехать обратно.

И, довольный, смеялся.

А Раду ответил:

– Ты не знаешь, что я предлагаю взамен золоченого кубка. То крайняя ценность.

Якуб же сказал:

– Всеизвестно, что могут цыгане. Как то: лгать, торговаться и красть. Если ты мне солжешь, я пойму. Украдешь – кликну бойкую стражу. Значит, будешь со мной торговаться. Что ж, попробуй.

И был очень важен.

Но Раду ответил:

– Нет, это не золото. Им не богаты.

И явно открыл свой заплечный мешок. Из мешка вышел карлик размером с мизинец.

И Якуб изумился.

– Кто это? – спросил он, прищурясь на карлика. – Дивной породы создание.

А карлик притопнул ногой. Он был серым, усталым и пыльным.

– Я – шигномануш, мне подвластны великие, тяжкие знанья, – пищал он приземистым голосом. – Нет их во всем ясном мире, лишь только в земле, будто корни, ветвятся и множатся. Что-то из них даст зеленый росток здесь, на этой перченой стамбульской земле. Если я остаюсь. Как помощник твой верный. В обмен на сияющий кубок.

Якуб сомневался:

– А что мне с твоих утлых знаний, когда заболеет Селим и не будет лекарства? Ведь кубок-то я отдаю.

Но разумный тот карлик сказал:

– Моя дикая шерсть – суть лекарство и сможет его исцелить. Соглашайся, Якуб, а иначе жалеть будешь!

Вот, согласился Якуб, вынес дивный сияющий кубок. А карлик запрыгнул к Якубу тогда на ладонь и зачал танцевать. И такие прыжки издавал, что опять засмеялся Якуб и, смеясь, говорил:

– Ну, умора! Цыгане – они таковы!

И отдал этот кубок.

А, надо сказать, тот пререзвый и пляшущий карлик в свое неурочное время решил быть с цыганами. Как то: гадать, конокрадничать вместе. Привольная жизнь! Жить ему под землею приелось. Любили цыгане его. Но, узнавши, что сделалось лихо с Джемалем, просили помочь. Добрый карлик запрыгнул в мешок и отправился в гости к Якубу.

Так и вышло.

…И вот – ясный, будто речная вода, чистый кубок коснулся Джемаля. И в тот же момент почернел и оплавился страшно. Был в кубке литой изумруд, что сжимала пантера. Так вот, изумруд тот осыпался прахом, пантера иссякла. Так закончился кубок – от явной, сжигающей хвори.

Джемаль был здоров.

Посмотревши вокруг, он сказал:

– Ровно спал я. Теперь